Александр Рапопорт: «Я молодой актёр преклонного возраста»

0

Александр Рапопорт — актёр, певец, телеведущий — живёт на две страны и известен по обе стороны океана. В Америке у него дом и семья, в России — работа в кино и театре «Современник».

— Александр, по первому образованию вы врач-психиатр. Почему, грезя об актёрской профессии, всё-таки пошли в медицину?

— От актёрства меня отговорил отец. Сказал, что это профессия не для мужчины: ни денег, ни семьи, сплошные гастроли. У отца были основания так говорить: на тот момент он вынужден был отказаться от актёрской профессии, к тому же увлёкся медициной, гипнозом. У моего папы, как у Леонардо да Винчи, было много талантов. Он очень удивил меня тем, что поступил одновременно со мной в Пермский медицинский институт и поселился в одной комнате в общежитии, здорово ограничив мою свободу.

— Простите, но в Ленинграде полно прекрасных вузов, почему вы поехали поступать в Пермь?

— Потому что Рапопорт. В СССР вообще и в Ленинграде в частности тогда было очень антисемитское время. Для нас было закрыто всё и повсюду. Чтобы понять это, нужно быть евреем.

— Не скучно ли вам было грызть медицинскую науку — сухую и точную, в которой нет места ни для сценической яркости, ни для лицедейства?

— Поначалу действительно было скучновато. Но на 4-м курсе появилась психиатрия — одна из самых странных областей медицины: никто не умирает и никто не выздоравливает. (Смеётся.) Мне показалось, что это очень близко к актёрству.

— Не знаю, удобно ли у вас спросить: как вы, доктор известной московской психиатрической клиники, угодили в тюрьму?

— Не секрет, что многие молодые люди в СССР, чтобы не служить, предпочитали лечь в психиатрическую больницу. Все осуждали «уклонистов», а я их понимал! Ведь если человек дошёл до такой степени отчаяния, что готов лежать в больнице, где, поверьте мне, было несладко, то с системой явно что-то не так. В результате меня назвали подстрекателем к уклонению от службы в Советской армии и посадили. На четыре года.

— Как повлияла тюрьма на ваше отношение к жизни?

— Она меня многому научила. Я вышел оттуда в прекрасной спортивной форме: если не отжиматься и не подтягиваться, то просто сойдёшь с ума в четырёх стенах.

— Почему потом вы уехали в Америку?

— Потому что это единственная страна в мире, где нет главной национальности. Там человек воспринимается вне зависимости от его происхождения.

— Но чтобы уехать в Америку в 90-е, одного желания было мало.

— Поэтому я поступил дерзко, но очень просто: в один прекрасный день перешёл границу России и Венгрии. Вместе с младшим сыном, ему тогда было 16 лет.

— Ничего себе риск!

— Да, неприятно: идёшь и ждёшь, выстрелят тебе в спину или нет. Но всё обошлось. Дальше была Австрия, лагерь беженцев. И множество европейских стран, по которым я скитался: пел на улицах, подвозил людей, собирал яблоки. Последней страной, девятой по счёту, была Испания. Туда, в Барселону, я прибыл уже с женой, которую мы с сыном «подобрали» в Швейцарии. Но наша семья ещё долгое время не могла воссоединиться: в посольстве мы с женой получили гостевые визы в Америку, а сыну отказали. Пришлось оставить его в Барселоне. Думали, расстаёмся на месяц. А оказалось, на шесть лет.

— Как встретила вас Америка?

— Я получил разрешение на работу. Устроился в частное такси, выучил английский. Потом меня пригласили в центр социально-психологической адаптации. Затем я открыл собственный кабинет, стал вести на местном телевидении передачу «Зеркало» о психологических проблемах.

— В Америке вы запели, да так, что вас услышали в России. Как это случилось?

— Однажды в Нью-Йорке в ресторане ко мне подошёл один человек, из русских, и сказал: «Слушай, доктор, я давно за тобой наблюдаю. Ты, когда выпьешь, всё время лезешь на сцену петь. У тебя это неплохо получается. Давай запишем что-нибудь». Он пригласил меня в студию, принадлежавшую тогда Игорю Крутому, и познакомил с Игорем Газархом, который написал для меня 12 песен в жанре шансон. Получился диск. Затем мы сняли в Голливуде клип, который тут же попал в ротацию.

— Несмотря на то, что вы много лет прожили в Союзе, у вас совершенно несоветский типаж.

— У меня так называемая среднеевропейская внешность. Благодаря ей меня без проб утвердили на роль начальника ЦРУ в фильме «Зеркальные войны», где моими партнёрами стали Малкольм Макдауэлл, Рутгер Хауэр. А ведь тогда я мало что умел в кино, это была одна из первых моих картин. Плюс к этому феномен узнаваемого лица: у людей, увидевших меня впервые, создаётся впечатление, что они меня знают давным-давно. Бывает забавно, когда ко мне подходят поклонники и уверяют, что помнят меня по советскому кино. А меня тогда в этой профессии и близко не было! Я молодой актёр преклонного возраста! (Смеётся.)

— После фильма «Зона» вы проснулись знаменитым. Кому пришло в голову взять вас, потомственного интеллигента, на роль криминального авторитета?

— Это была моя идея и где-то моя заслуга. Когда я намекнул режиссёру Петру Штейну, что хотел бы сыграть Вилена Бобруйского, он только пожал плечами: «Посмотри на себя в зеркало! Какой из тебя зэк?» Тогда я наклонился к нему и шепнул на ушко некий набор фраз, почерпнутый мною там, за решёткой. После этого он посмотрел на меня очень удивлённо и сказал: «Да? Ну, может быть».

— Как относится к вашим разъездам и внезапно обрушившейся популярности ваша героическая жена?

— Я женился очень рано — в 18 лет, о чём ни разу не пожалел. Моя героическая Люся пронесла меня через тюрьму, суму, взлёты, падения, огонь и воду. При таком послужном списке справиться с медными трубами для неё сущая ерунда.

— Многие думают, что актриса Ксения Раппопорт — ваша дочь, поскольку по отчеству она Александровна.

— Я был бы не против, если бы Ксения была моей дочерью (улыбается) — очень уважаю эту суперталантливую актрису. Но, увы, мы не родственники и даже не однофамильцы. В моей фамилии — одно «п», а у Ксении — два.

Елена Смехова,
«Суббота»

Поделиться.

Комментарии закрыты