Анатолий Равикович: «Всегда был в тени Хоботова»

0

«Я никогда не вступал с жизнью в борьбу. Как она текла, куда она меня волочила, туда и я за ней следовал, — рассказывал Равикович. — К счастью, в трудные моменты она всегда мне подкидывала счастливый случай».

«Приемная комиссия буквально умирала от хохота»

Он родился 24 декабря 1936 года в Ленинграде. Ответ на вопрос «кем быть» для Равиковича прозвучал в тяжелые и холодные послевоенные годы, когда он был подростком. Тогда его жизнь проходила в ленинградских дворах-колодцах с непросохшими стенами, городских дворах, где лежали дрова в поленницах, где вороватые старшие ребята рассказывали про блокаду. Главной радостью были походы в старенький кинотеатр, где месяцами крутили одни и те же старые фильмы, а потом было их обсуждение. Равиковича всегда гоняли, не допускали к этим разговорам, но однажды он решился изобразить собравшимся сценку из «Веселых ребят» и сделал это так комично, что, по словам артиста, «никогда не имел такого успеха».

«Когда мама узнала об этих концертах, она схватила меня за руку и потащила в драматический кружок в Дом пионеров Октябрьского района. Но в то время он интересовал меня так же, как весной прошлогодний снег», — вспоминал Равикович. Однако Анатолий продолжил посещать кружок, и все из-за одного важного обстоятельства — из-за девочек, ведь это была эпоха раздельного обучения в школах. «Я ходил туда — как пьяный. То, что мне давали играть, меня совершенно не интересовало. Я влюблялся во всех, во всех, кто там был – поочередно», – признавался Равикович.

Так продолжалось до конца школы, пока всерьез не встал вопрос, куда пойти учиться. Родители хотели, чтобы у Анатолия было высшее образование. И решив не терять годы, проведенные в драмкружке, Равикович решил попробовать поступить в театральный институт. По словам Анатолия Юрьевича, его приняли, потому что он сыграл… идиота. «Так песню “По долинам и по взгорьям” еще никто не исполнял, — смеялся Равикович. — Приемная комиссия буквально умирала от хохота. После тура я решил, что все провалил и даже хотел утопиться в Фонтанке, но на следующий день оказалось, что меня приняли! Наш мастер, профессор Хохлов, потом признался, что взял меня, потому что такого идиота он давно не встречал. А это амплуа тоже важно на сцене. Меня оставили — с условием, что я и дальше буду работать над этим. Еще раз через поступление я бы точно не прошел из-за своей робости».

Лучшие годы

Сразу после окончания ЛГИТМиКа Равикович решил поехать в Комсомольск-на-Амуре и задержался там на несколько лет, с 1958 по 1961 год. Он рассказывал, это была настоящая школа жизни. Город маленький, голодный и холодный, два военных завода, у большинства населения и у самих артистов проблемы с алкоголем. «Там были вещи и смешные, и трогательные, — говорил Анатолий Юрьевич. — Местные артисты, пусть и не были слишком хороши, но обладали старой закалкой – служение во имя искусства. Это я на всю жизнь запомнил».

Но он быстро понял, что оттуда нужно уезжать, потому что публика оказывала большое давление на артистов. «Когда ты играешь, как тебя учили, проживаешь, не наигрываешь, используешь тонкие приспособления, а твой партнер, который давно в этом театре играет, ничего не проживает, а все что-то записывает на полях роли, ты рано или поздно спрашиваешь, что он там пишет, — делился Равикович. — А он говорит: “Вот тут у меня трюк будет, тут я штаны сниму, тут сорву аплодисменты, а остальное не важно”. Он-то идет по роли от репризы к репризе, от смешного к смешному и имеет успех. А я не имею, потому что перед уходом со сцены я ради смеха публики не делаю “алле!” и не подаю последнюю реплику как “юморист”. Требуются большая воля, умение анализировать и бить себя по рукам, чтобы не делать этого. Сколько в провинции загубленных талантов, которые выучились играть на штампах! Сколько провинциальных актеров приезжают в столицы и не могут здесь играть, потому что они выучены этой зрительской школой: герой должен разговаривать мужественным голосом, комик должен комиковать. А надо быть просто человеком — разным всегда. Только в провинции могут спросить: “А он хороший герой или плохой?” Я играл не хорошего и не плохого: я играл горе, разочарование человеческое, несчастную любовь».

Когда Равикович вернулся в Ленинград, черты провинциального артиста у него все же остались. Так, в «Пигмалионе» он должен был играть Фредди — молодого аристократа. Сделал себе грим: покрасил ресницы, положил румянец, покрасил губы, брови почернил. Игорь Владимиров, когда увидел, захохотал: «Молодец, Толя, смешно придумал, но так не надо. Это для фарса какого-то». «Я ведь играл человека своего возраста — нужен только тон и свое лицо, — рассказывал Равикович. — А в провинции изобрести себе новый грим при семи-восьми премьерах за сезон было обязательным делом».

Именно в труппе Игоря Владимирова в Театре имени Ленсовета прошли самые лучшие творческие годы Равиковича. Хотя раскрылся он там как артист не сразу. «Я очень зависел от мнения окружающих: если меня хвалят, я чувствую себя хорошим актером, а вот на критику реагирую болезненно, вплоть до того, что порой думал — надо уходить из театра, — признавался Анатолий Юрьевич. — Похвалил меня главный режиссер — все, я хорош. На следующей репетиции он же сказал мне: “Толя, я не понимаю, что вы там делаете. Когда вы текст будете знать?”, и я уже думаю, что я непрофессионален, не умею ничего. И зажимаюсь и начинаю кривляться. Для меня, как для артиста, важно быть внутренне спокойным, тогда я могу сосредоточиться, никуда не спешить, ничего не форсировать. Почему многие срезаются на вступительных экзаменах в театральный институт? Стараются слишком! А нужен покой!»

В Театре Ленсовета Равиковичу довелось играть с Алисой Фрейндлих, Михаилом Боярским, Алексеем Петренко. Как вспоминал Анатолий Юрьевич, они с Фрейндлих любили импровизировать, но меняли не мизансцены, а мелочи – взгляд, интонацию: «Я никогда не понимал природу ее таланта. Я просто восхищался, учился школе, тому, как она работает. Таланту-то нельзя научиться… Мне кажется, она любила со мной играть, а я любил играть с ней. Алиса никогда не тянула одеяло на себя на сцене. Это было самоотречение во имя спектакля, настоящее актерство, когда играешь не просто роль, а спектакль, замысел».

В Театре Ленсовета Равикович проработал 26 лет, с 1988 года он служил в Театре комедии. Сожалел, что играл меньше, чем хотел и мог, в последнее время был задействован лишь в паре спектаклей. «Но ведь на это все артисты жалуются: что не хватает ролей, что они творчески не реализованы, — говорил актер. — Моя судьба в этом смысле ничем не отличается».

«Я, как и Хоботов, человек чувства»

Свою главную кинороль в «Покровских воротах» Равикович сыграл благодаря давнему знакомству с Михаилом Козаковым. Тот не побоялся пригласить 41-летнего театрального актера, не слишком избалованного кинематографом, в фильм своей жизни. И не прогадал. Хоботова запомнили все. Хотя сам Равикович уверял, что, если бы не диктат Козакова, он бы сыграл эту роль по-другому. Его Хоботов был бы хоть слегка, но борцом. Вот только Козаков на площадке возражений не терпел. Кричать на площадке он начинал с самого утра, потом выпивал горсть успокоительных и продолжал орать, но уже тоном пониже. И так весь съемочный процесс. Что не помешало Анатолию Юрьевичу всю жизнь оставаться с ним в хороших отношениях. Позже Равикович признавал даже, что постановщик оказался прав: «Я не чувствовал тот воздух Москвы, который был так хорошо знаком Козакову». Кроме того, актер признавался: «Я мог совершить такую же глупость, как Лев Евгеньевич: влюбиться в 42 года, бросить все, это меня роднит с Хоботовым. Я, как и Лев Евгеньевич, человек чувства. Конечно, я всю свою жизнь после “Покровских ворот” ходил в тени Хоботова в разных его вариантах. Не то что роли, даже рекламу – и ту мне предлагали такую, что в ней был некто похожий на Хоботова».

В последние годы Анатолий Юрьевич снялся в картине про Дом ветеранов сцены. «Нагнали стариков — и Армен Джигарханян, и Тамара Семина, и Татьяна Конюхова, и Людмила Иванова, и Лилита Озолиня, — рассказывал Равикович. — Естественно, я играл “свою роль” — актер, немножко авантюрист, и моя фамилия там была Шапиро. Хотя чаще всего я играл в кино гинекологов, венерологов, зубных врачей. Такая моя “клиентура”. Иногда, правда, мог сыграть и “рангом повыше” — иностранцев, например французов. Эркюля Пуаро, или Тартарена из Тараскона, или кардинала Мазарини. Сыграл в фильме про гражданскую войну, в Азербайджане снимал Юлий Гусман — продолжение “Не бойся, я с тобой” с Поладом Бюль-Бюль-оглы. Таки я там директор цирка, участвую во всех событиях, и моя фамилия, знаете, какая? Шапиро! Других фамилий просто нет».

Были роли, о которых Равикович не любил вспоминать. Например, в картине «Возвращение мушкетеров»: «Я сначала отказался. Сказал, что не буду в этом сниматься. Хилькевич стал умолять: мол, фильм называется “Сокровища Мазарини” и без меня в роли кардинала картина состояться не может. Ну, из уважения, из благодарности к нему я согласился – роль-то небольшая. Но отношение к фильму у меня было просто кошмарное. Да и публика его не приняла. Людей не обманешь, это я точно в своей жизни понял. Хотя многим сегодня хочется доказать, что это иначе».

Очень хорошую роль, как считал Равикович, он сыграл в фильме «Выкуп», который очень редко показывают по телевидению. «Мне всегда казалось, что я играю там очень прилично, — говорил артист. — Из театральных постановок я бы очень хотел, чтобы показывали спектакль Театра Ленсовета “Люди и страсти” – по пьесам немецкой классики. В нем были заняты Алиса Фрейндлих, Анатолий Равикович и Михаил Боярский. Это очень эмоциональная постановка, мы ее очень любили. Спектакль был снят на черно-белую пленку ленинградским телевидением и лежит у них там на складе. Иногда показывают его кусочки, но широко, к сожалению, нет».

«Не нужно упиваться собственной исключительностью»

Когда Равиковичу пришлось покинуть любимый Театр имени Ленсовета, замену он искал не по статусности и не по материальным соображениям, а по тому, куда его возьмут вместе с женой, актрисой Ириной Мазуркевич. «Когда я увидела Равиковича на сцене, я влюбилась в него в ту же секунду, — вспоминает она. — Это был спектакль “Интервью в Буэнос-Айресе”, где он играл клоуна. Я смотрела на него из зрительного зала и плакала от восхищения. И тогда я стала ходить на все спектакли, в которых он был занят. Потом на репетиции “Малыша и Карлсона” (я была Малышом, а он — Карлсоном) Равик, как он сам мне рассказал, обратил на меня внимание. Он меня покорил, прежде всего, как актер. Он производил большое впечатление в любой роли».

Работать в разных театрах они не могли, слишком долгими тогда были бы разлуки. Потому, наверное, и прожили вместе 33 года. И все это время работали только вместе, при этом умудрившись друг другу не надоесть. В их доме не было ничего актерского. «Не нужно упиваться собственной исключительностью, — говорил Равикович. — У многих моих коллег стены квартиры обвешены фотографиями, афишами, напоминая им о том, что они находятся в музее имени самого себя. Наша дочь узнала, что мы артисты, лет в десять и очень удивилась. Свои ранние гастроли она, конечно, не помнила. Когда нашей Лизе было месяца полтора, мы поехали на гастроли. Потом на какое-то время мы нанимали няньку, нам помогали знакомые. Когда Ира и я по вечерам были заняты в театре, кто-то приходил, укладывал ребенка спать, днем она посещала садик. Наша Лиза — абсолютно нормальный ребенок, выросший под внимательным взором родителей».

В последний раз Равикович выходил на сцену в феврале, уже в то время он был тяжело болен, у него диагностировали рак легких. Несмотря на поддержку коллег и друзей, спасти его так и не удалось – 8 апреля актер умер.

Подготовила Лина Лисицына,
по материалам «Невское время», «Собеседник», «Вечерний Петербург», «Смена», TvKultura.ru, Lenta.ru

Поделиться.

Комментарии закрыты