Эдуард Артемьев: «Рок я полюбил сразу»

0

Сразу двум датам была посвящена в Белоруссии благотворительная акция «Музыка поколений», где зрители услышали произведения кинокомпозитора Эдуарда Артемьева в исполнении президентского оркестра, — 70-летию освобождения страны от фашистской оккупации и горькому дню 22 июня, когда началась Великая Отечественная война.

— С чем связана лично для вас Великая Отечественная? Что она значила в вашей жизни?

— Я ее застал. Был маленьким, но, конечно, ее помню. Мы жили тогда в Архангельске, а когда его начали бомбить, переехали в Солнечногорск, потом в Мурманск, а после — на Белое море. Помню взрывы, которые доносились. Еще помню, мне было года 4—5, и я заблудился и видел, как низко летел «мессершмитт» с крестами на крыльях. Очень низко летел, на высоте двухэтажного дома, это было страшно. Люди видели самолет, приседали, я еще разглядел силуэт пилота. Все ждали, что он нападет, а он пролетел — и покачал нам крыльями. Такое удивительное, невероятное воспоминание о войне. И мои родители потом гадали — почему он покачал крыльями, что это значит вообще.

А тематически — один из первых моих фильмов, «Доктор Вера» на «Мосфильме», был о войне. В нем снималась первая жена Андрея Тарковского — Ирма Тарковская, кстати, она немка, вот такая история.

— Среди ваших коллег, пишущих музыку для кино, вы кого-то выделяете?

— Я считаю, что самый выдающийся композитор кино — это Джон Уильямс, создатель американской «голливудской музыки». Это он придумал и образ, и приемы, и технологии — и сейчас в Голливуде все под копирку работают. В Европе больше свободы, но и они в это скатываются. Так что — Джон Уильямс, ну и Морриконе, естественно. Из наших — Вячеслав Овчинников, «Иваново детство» — это выдающийся фильм. Еще Алексей Рыбников — изумительный талант, необычайный.

— А вне кино какую музыку любите слушать?

— Я очень люблю хард-рок, арт-рок — это, видимо, запоздалое развитие (смеется). Так получилось, что я в консерватории пропустил джаз. И когда в молодости это пропускаешь, то потом воспринимаешь технологии, но музыка не трогает — совсем. К сожалению, такой паралич души в этом плане. А вот рок я полюбил сразу. Я помню, мне уже было за тридцать, впервые его услышал — и был совершенно потрясен энергией, новым звучанием. Рок-оперу «Иисус Христос — суперзвезда» я вообще считаю величайшим произведением ХХ века. Хотя бы потому, что никогда такого не было, чтобы простыми средствами написать о самом великом человеке на земле — и так, что это понятно всем. Это совершенно необычайное явление. Я помню, тогда сам перестал сочинять, бродил по Арбату, и мне казалось, что я встречу Христа. Событие это было колоссальное, ни одно сочинение так на меня не подействовало.

— Вы одним из первых серьезных композиторов обратились к электронной музыке. Чем это было вызвано?

— Я после консерватории (мне было 22 года) встретился с инженером-электронщиком Евгением Мурзиным, который сконструировал первый в мире электронный синтезатор, назывался он АНС — в честь композитора Александра Николаевича Скрябина, это аббревиатура. Удивительный инструмент, до сих пор он еще работает и во многом непревзойден. 720 управляемых генераторов чистых тонов!

Я попал в эту среду и был, наверное, к ней готов, потому что это был первый синтезатор, но электронные средства уже существовали. Например, знаменитый орган Хаммонда, это 30-е годы. Еще было камертонное пианино — удивительный инструмент, кстати говоря. Существовало оно в одном экземпляре, неизвестно, что сейчас с ним стало.

Музыка шла своим путем. Французский композитор Варез экспериментировал с оркестром — но звучание его приближалось к будущему образу электронной музыки. Не попсовой, а академической, которая началась, как считается, в 1948 году, когда впервые по французскому радио передали «Концерт шумов» Шеффера. Закончилось страшным скандалом, Шеффер работал там по электронной части, и его уволили с работы. Потом, если вспомните, была такая перуанская певица Има Сумак — абсолютно космическое существо, у нее диапазон голоса от баса до ультразвука. Я ее слышал в Москве, это было нереальное впечатление. Больше никто не мог этого повторить, такой вот уникальный дар.

Так что к электронной музыке все шло со всех сторон. А потом уже появился инструмент. Электроника пошла в массы в 60-е годы, когда первые появились рок-группы и производители инструментов наладили массовый выпуск. Все пошло лавиной. Потрясающе! Мы думали, лет на 50 растянется внедрение электронных инструментов, а это произошло за десятилетие. Раньше мы инженерам давали задания, потому что нам не хватало возможностей, а теперь они строят такое, что нашей фантазии уже не хватает, чтобы все это освоить. Это хорошо, потому что мы опять как перед чистым листом бумаги: что ты можешь написать, что тебя интересует — техника все позволяет делать, лишь бы ты был способен сочинять.

— У каждого автора есть какие-то вещи, которые даются тяжелее, чем другие. Ваши самые трудные вершины?

— Работа, которую я только что закончил, — последний фильм Никиты Михалкова «Солнечный удар». Очень тяжело шла, то ли возраст сказывается, то ли еще что. Я хотел даже отказаться, но Михалков сказал: «Ничего не выйдет. Работай». Как-то не туда все пошло с самого начала — и он тоже начал поиски не оттуда. Мы оба заблудились, а потом постепенно вернулись куда надо было.

— Какие из ваших фильмов вам особенно дороги?

— «Раба любви», я очень люблю этот фильм. И «Солярис» Тарковского. Что-то там есть такое необъяснимое.

— У вас есть уже планы на дальнейшую работу, новые фильмы?

— Да, но я сейчас хочу взять паузу на год. Американцы мне одну картину предложили, но я думаю передохнуть. Закончить концерт для фортепиано, еще сочинений десять, которые я хотел бы завершить. Лет много, и надо успевать.

Ирина Овсепьян
«Советская Белоруссия»

Поделиться.

Комментарии закрыты