Илья Ноябрев: “За одну съемку “Гусака” рассказывали сто анекдотов”

0

Телеведущий и режиссер рассказал, как создавался «Золотой гусак», о сухом законе во время съемок, «санитаре стола» Анатолии Дяченко, совместной работе с Гошей Куценко и Евгением Гришковцом и своей ностальгии по советским временам.

— Илья Яковлевич, зрители вас прежде всего помнят и любят по «Золотому гусаку». Как все начиналось? Ведь тогда это было совсем другое телевидение…

— Да, в середине девяностых телевидение еще не было таким «отформатированным», как сейчас. В наше время немодно придумывать что-нибудь свое — сейчас модно покупать формат на рынке, платить за это деньги и как-то адаптировать телепродукт к нашим реалиям — на этом все заканчивается. Тогда же креативная составляющая была гораздо выше. Что касается «Золотого гусака», то никто не планировал делать что-то похожее на тот же российский «Белый попугай». Сначала был объявлен конкурс зрительских анекдотов, а мы должны были собираться раз в месяц для подведения итогов. И сначала так оно и было — были одесситы из «Джентльмен-шоу», я и Анатолий Дяченко. Программа называлась на «На углу Крещатика и Дерибасовской». Но потом мы решили — почему бы не собираться и самим не рассказывать анекдоты. Что касается отличий от «Белого попугая» — там была своя скрытая форма. Был апологет жанра, Юрий Владимирович Никулин, а все остальные приходили и выпендривались перед ним, считали своим долгом получить его одобрение. Поэтому, когда Никулина не стало, этот клуб довольно быстро распался. У нас же была совершенно безумная компания поведенных на анекдотах людей. Не было никакого председателя, мы выхватывали друг у друга микрофон, говорили наперебой…

— То есть все строилось на вашей личной дружбе?

— Произошел естественный отбор, и «Золотой гусак» стал чем-то вроде закрытого акционерного общества. У нас было очень много случайных гостей, но они, как правило, не приживались. Мы собирались в куче разных ресторанов — была целая очередь заведений, которые предлагали свои услуги. Был такой закон — каждый приносит 20 анекдотов. За одну съемку мы рассказывали штук 100 анекдотов — в программу входила половина. Редактура отбирала лучшее. Работали полтора дня — это называлось «снимать мясо».

— Поскольку снимали в ресторанах, меню не отвлекало?

— У нас был и такой закон — мы не выпивали ничего крепкого во время съемок. Это ни к чему хорошему не приводит. И крошку в рот взять тоже не могли — тебе просто было тяжело разговаривать. Но потом мы, конечно же, могли сесть и поесть. Толика Дяченко мы называли «санитаром стола» — он руководил застольем.

— Все-таки самые лучшие анекдоты — часто с нецензурной лексикой…

— Это, конечно, бич для рассказчика. Приходилось придумывать деликатные слова-заменители. У нас были анекдоты для эфира и для каких-то камерных выступлений — нас часто приглашали в ночные клубы, где была более фривольная обстановка. Первые четыре года была просто сумасшедшая популярность — наша компания была очень монолитной.

— Как мне кажется, все начало распадаться после гибели Анатолия Дяченко (он погиб в ДТП. – Ред.)…

— Примерно. Как раз перед смертью Толика у нас был первый творческий кризис — мы обсуждали, что делать дальше, не было общего знаменателя. Я улетал куда-то за границу, у него тоже были свои планы — мы договорились, что когда я вернусь, мы продолжим разговор. Но в тот день, когда я прилетел домой, он погиб.

— Вы — еще и режиссер. В вашей картине, криминальной драме «Тринадцать месяцев», снялись Гоша Куценко и Евгений Гришковец. Вы легко нашли общий язык с российскими звездами?

— Гоша — очень непосредственный человек. Он был гораздо более простым в общении, чем Гришковец. А еще он дисциплинированный актер — никаких претензий у меня к нему не было. А Гришковец — это явление. Как ветер, прилив или отлив. Честно говоря, я даже не очень могу читать, то что он пишет — зато с упоением слушаю то, как он это рассказывает. Не то, что у меня были с ним сложности — просто он автор, который может видеть все по-другому. Ему трудно отделить в себе писателя от исполнителя — он всегда смотрит чуть-чуть со стороны, досочиняет. А два режиссера на площадке — это всегда сложно.

— А по девяностым ностальгируете?

— Сейчас, после всего того, что происходит, людям опять захочется душевности на телевидении — когда вся пена уляжется. Да, чувствую ностальгию — даже еще по советским временам. Не по советскому строю, а по тому, во что верили люди в то время, на что надеялись. Как-то все было чуток почеловечнее — может, я и ошибаюсь. Ностальгия  — это  возможность что-то переосмыслить, переоценить, и двигаться дальше, к светлому будущему.

Петрук Максим,
«Сегодня»

Поделиться.

Комментарии закрыты