Иннокентий Смоктуновский: гений для одних, юродивый для других

0

О его работах в кино и театре написаны сотни рецензий, и все же остается тайной, что в этом странном человеке с глазами ребенка заставляет людей прильнуть к экрану, когда показывают «Берегись автомобиля» или «Гамлета», или «Чайковского»…

Инстинкт самосохранения

Иннокентий Смоктуновский родился 28 марта 1925 года в селе Татьяновка Томской области. Его родители бежали от голода из деревни, но в Томске осесть не смогли, так что отправились в Красноярск. «Мой отец был очень большой физической силы, он устроился работать в Красноярский порт грузчиком, — вспоминал артист. — Мать нашла место на колбасной фабрике. Они были просто хорошие русские люди “от земли”». Когда случился второй повальный голод в 1932 году, Смоктуновского отдали на воспитание тетке, родной сестре отца, Надежде Петровне, она жила там же, в Красноярске. «У тетки своих детей не было, и потому отдали ей меня и моего брата Володьку, — рассказывал актер. — Аркашка остался у родителей — это любимец, он очень был толстый и белый, совсем блондин. А мы с братом — я вот рыжий, а Володька был вообще какой-то черный, нас не любили и отдали этой тетке». Она всем сердцем полюбила племянников.

А потом началась война. Провожая на фронт отца, «человека добрых шалостей и игры, человека залихватского характера, ухарства и лихачества», Иннокентий со страхом подумал: «Какая большая мишень!» — словно почувствовал, что видит его в последний раз. Так и случилось. А вскоре он сам поступил в военное училище. Однако за то, что в учебное время собирал оставшуюся в поле картошку, с него сорвали офицерские погоны и отправили на фронт — в пекло, на Курскую дугу. «Я ни разу не был ранен, — говорил Смоктуновский. — Честное слово, самому странно — два года настоящей страшной фронтовой жизни: стоял под дулами немецких автоматов, дрался в окружении, бежал из плена… А вот ранен не был. Землей при бомбежке меня, правда, как-то засыпало — да так, что из торфа одни ботинки с обмотками торчали. Мне посчастливилось бежать, когда нас гнали в лагерь. Был и другой выход — желающим предлагали службу в РОА… Но меня он не устроил. Меня, восемнадцатилетнего, измученного мальчишку, вел инстинкт самосохранения. Я выведывал у крестьян, где побольше лесов и болот, где меньше шоссейных дорог, и шел туда. Фашистам там нечего было делать в отличие от партизан. Так добрел до поселка Дмитровка… Постучался в ближайшую дверь, и мне открыли. Я сделал шаг, попытался что-то сказать и впал в полузабытье. Меня подняли, отнесли на кровать, накормили, вымыли в бане. Меня мыли несколько девушек — и уж как они хохотали! А я живой скелет, с присохшим к позвоночнику животом, торчащими ребрами». В этом поселке Смоктуновский прожил около месяца, потом случай помог ему добраться к партизанам, Иннокентий воевал в отряде, войну закончил юго-западнее Берлина. Вторую медаль «За отвагу» он получил в 1945 году, а первую, 1943 года, ему вручили сорок девять лет спустя, после войны, на мхатовском спектакле «Кабала святош» прямо в театре.

«Я не электрик, я артист»

После войны Смоктуновский возвратился в Красноярск, намереваясь поступить в лесотехнический институт, а оказался, в итоге, в театральной студии. Проучился, правда, недолго – его выгнали за драку. А тут как раз приезжий директор театра набирал труппу. Получив аванс, Смоктуновский отправился в Норильск: «Поехал потому, что дальше него меня, бывшего военнопленного, никуда не могли сослать — разве что на Северный полюс… Вот я и решил затеряться в Норильске, девятом круге сталинского ада, среди ссыльных и лагерей. А потом, мне просто некуда было податься — по положению о паспортном режиме я не имел права жить в тридцати девяти городах. Меня в Красноярск-то пустили только потому, что родом оттуда. Но меня и из Норильска хотели выставить — непонятно, правда, куда. Так бы и сделали, да отмолил директор театра Дучман — низкий ему за это поклон».

В своей добровольной ссылке Смоктуновский провел четыре года, подорвал здоровье. Но там же зато прошел прекрасную профессиональную школу. В Норильске работали бывшие заключенные актеры театров ГУЛАГа. Такое созвездие талантов раньше можно было встретить только в Малом и во МХАТе. Во время своей дальнейшей одиссеи (Смоктуновский играл по всей России — от Крайнего Севера до Кавказского хребта) ему уже были по плечу ведущие роли.

В 1955 году никому не известный периферийный актер впервые попытался завоевать Москву, уговорили его на это приключение актеры Леонид и Римма Марковы, увидевшие Смоктуновского в спектаклях театра Махачкалы. Он обошел тогда в Москве театров восемь и всюду получил отказ. Не помогли и шапочные знакомства. Когда кончились деньги, жил впроголодь, продавал вещи, но из столицы не уезжал, пока не удалось получить работу «на разовых» в Театре Ленинского комсомола. Смоктуновский выходил в ролях без слов, ночевал у друзей. Потом кто-то предложил ему попытать счастья в Театре-студии киноактера. Люди, у которых он оставил свои вещи, уехали в отпуск, не сказав ему ничего о своем отъезде, и целую неделю он ходил по испепеленной солнцем Москве в лыжном костюме. В Театре-студии киноактера на улице Воровского было тихо и прохладно. Как-то там молодые ребята-монтеры тянули какие-то провода. Разузнав у них, куда идти, Смоктуновский прихватил кусок изоляционной ленты и, наматывая ее на палец, отправился в директорский кабинет. Там его остановил голос секретарши: «К директору? По какому вопросу?» — «По вопросу найма». – «Нам электрики не нужны». – «Я не электрик, я артист». – «Да?! А артисты тем более». Позднее Смоктуновский вспоминал этот случай: «Меня бросило в жар и на секунду стало тесно, как только что на солнечной стороне улицы. Я ждал, ждал эту фразу и вместе с тем глупо надеялся, что хоть здесь-то она не прозвучит».

Но, в конце концов, его все-таки приняли, правда, взяв честное слово, что он не будет проситься в кино. Слово он держал, надо сказать, до конца жизни: если ему роль не предлагали, сам он ее никогда не просил. Он молчал, жил рядом со звездами, наблюдал, набирался мастерства и ждал чуда, которое не замедлило явиться.

«Я есть, я буду, потому что пришла она…»

В 1956 году Смоктуновский сыграл лейтенанта Фарбера в фильме «Солдаты», а затем князя Мышкина в БДТ у Георгия Товстоногова. Режиссер увидел его в каком-то фильме и никак не мог отделаться от впечатления, что у этого актера глаза Мышкина. Собственно, с этого и начался тот Смоктуновский, которого знают все. Но к славе долго привыкнуть не мог. Когда однажды его, уже именитого, пригласили в Чили по просьбе самого Альенде, долго считал, что перепутали, и записал в дневнике: «Прямо Гоголь какой-то получается – “французский посланник, немецкий посланник и я”».

Он любил повторять: как хорошо жить, до удивления хорошо просто жить, дышать, видеть: «Я есть, я буду, потому что пришла она». Произошла его встреча с будущей женой в «Ленкоме», где она работала. «Я тогда впервые увидел ее, — вспоминал Смоктуновский. — Тоненькая, серьезная, с охапкой удивительных тяжелых волос. Шла не торопясь, как если бы сходила с долгой-долгой лестницы, а там всего-то было три ступеньки, вниз. Она сошла с них, поравнялась со мной и молча, спокойно глядела на меня. Взгляд ее ничего не выспрашивал, да, пожалуй, и не говорил… но вся она, особенно когда спускалась, да и сейчас, стоя прямо и спокойно передо мной, вроде говорила: “Я пришла!” Ну вот поди ж — узнай, что именно этот хрупкий человек, только что сошедший ко мне, но успевший однако уже продемонстрировать некоторые черты своего характера, подарит мне детей, станет частью моей жизни — меня самого».

Вскоре он сделал предложение Суламифи Михайловне. Она согласилась, несмотря на предупреждения приятельниц — как же можно идти замуж за актера! Наверное, поняла его с первой минуты. И легко прошла с ним всю жизнь любящей, верной женой, матерью двоих его детей, Филиппа и Маши. Когда было трудно, и Смоктуновский сомневался в себе, Суламифь советовала: «На неудачи не жалуйся, не прибедняйся и не скромничай — ты одаренный человек». А когда народный артист, бывало, капризничал, молча выносила ему пиджак с медалями и орденами, и ему становилось стыдно.
«Дома он был добрый, ласковый и прекрасный, — рассказывала дочь Смоктуновского Маша. — Праздники любил и за столом посидеть. Любил мамину уху. Сам любил салаты делать, китайскую и японскую кухню очень уважал, даже научился есть палочками, говорил, что это есть постижение народа. Когда привез из Японии кимоно, я ему говорила: “Ты мой японец”. Семья была для папы его крепостью. С детства помню ощущение обожания, царившее в доме. Он был счастлив, когда выдавались свободные часы в работе, и проводил их только дома. Он был, между прочим, весьма хозяйственным и умелым. Любил обустраивать дом, что-то прибивал, прикручивал, сверлил дрелью. Правда, иногда его лучше было не отвлекать. Скажем, моет посуду и что-то шепчет про себя. Спросишь: “Что?”, а он: “Ну я же репетирую!” После переезда из Ленинграда в Москву мы получили квартиру на Суворовском бульваре. Я-то маленькая, мне все равно, а для папы было слишком шумно. А когда в 1989-м мы переехали в тихий переулочек у “Белорусской”, он снова был счастлив и не уставал повторять: “Эта квартира – праздник”».

В один прекрасный день полноправным членом их семьи стал американский коккер редкой родословной — Маша захотела собаку. Его обожали все, а особенно глава семьи. Все смеялись, вспоминая, как щенок зевнул, увидев Смоктуновского. Собаку назвали громко — Жан-Батист Поклен де Мольер. А как еще могла зваться собака Смоктуновского? Он даже научил пса говорить «ма-ма».
Семья артиста любила выезжать за город на пикники на собственной машине. Кстати, Иннокентий Михайлович из всех марок предпочитал «Волгу», считая ее самой надежной. Водителем он был замечательным, научился водить еще во время съемок «Берегись автомобиля». Между прочим, получение прав было одним из весомых аргументов Эльдара Рязанова, пока он долго уговаривал Смоктуновского играть Деточкина. А в надежность «Волги» Смоктуновский уверовал так. «Случилось это осенью, — рассказывает Маша. — Где-то дорога была сухая, где-то слякотная. Взяли с собой вкусненькое, погуляли, перекусили и собрались домой. Только отъехали, папа говорит: “Извините, ребятки, я сейчас немного газану”. Надо было подняться в горку. И вдруг машину занесло, одни колеса попали в слякоть, другие — на сухую дорогу, и машина перевернулась. В первое мгновение никто даже ничего не понял. Продолжает звучать из магнитофона музыка, а машина стоит на крыше. И тут, как в фантастическом фильме, сквозь разбитое переднее стекло просовывается рука и вытягивает из машины папу. А дальше мы слышим веселый голос нашего спасителя: «А, Смоктуновский! Берегись автомобиля!» Все, слава богу, остались целы и невредимы. Только мы с мамой возвращались домой на автобусе, а папа с братом в машине на самой малой скорости — без переднего стекла особенно не покатаешься».

Последние съемки

В феврале 1994 года у Смоктуновского случился микроинфаркт, но он быстро пошел на поправку. Даже попросил привезти к нему в больницу любимую собаку. «Как же он был счастлив, когда Жан прыгал с койки на койку, — вспоминает Маша. — Но папа все же недолечился — продолжались съемки сразу в двух картинах, “Притяжение солнца” режиссера Игоря Апасяна и “Белый праздник” Владимира Наумова. Кстати, в обеих картинах папины герои — это старики, на излете жизни, один даже парализован, то есть работа была трудной. Но снимался он с увлечением. Очень волновался, что уходит зимняя натура».

Наталья Белохвостикова и ее дочь были последними партнершами Иннокентия Михайловича в кино: «Для меня многое перевернулось, когда мы снимали “Белый праздник”. Была сделана всего одна десятая часть картины. Смоктуновский успел чуть-чуть отсняться – и вдруг инфаркт. У всех – шок. Наумов сказал, что если Иннокентий Михайлович не сможет сниматься, значит, картины не будет, потому что играть некому. Смоктуновский незаменим. В этом трауре, в жутком состоянии прошло дня три. Иннокентий Михайлович в реанимации, никого не пускают. Вдруг раздается звонок. Звонит Смоктуновский и говорит: “Володечка, я вот подумал – там есть одна сцена… Что, если я скажу это по-другому?” Представляете?.. Сниматься с Иннокентием Михайловичем было фантастически. Своими глазами, своей душой он мог вытянуть из человека то, что сам человек никогда в жизни про себя не узнал бы!»

Когда закончились съемки, Смоктуновский поехал долечиваться в санаторий, а через несколько дней попросил родных его забрать, не понравилось ему как-то. Но они не успели — из санатория позвонили: второй инфаркт… Умер артист 3 августа 1994 года.

Подготовила Лина Лисицына
По материалам [link=http://www.peoples.ru]People’s History [/link],  [link=http://www.sobesednik.ru]«Собеседник»[/link]

Поделиться.

Комментарии закрыты