Виктор Мережко: «Настоящие самцы исчезают как вид!»

0

Он написал сценарии к сорока пяти картинам, среди которых такие легендарные, как «Полеты во сне и наяву», «Одинокая женщина желает познакомиться», «Родня». В последние годы Мережко сам снимает кино, в основном, сериалы. Большое и мудрое кино, считает он, нашему обществу больше не нужно.

Суп из лебеды

Виктор Мережко родился 28 июля 1937 года в Ростовской области на хуторе Ольгинфельд, название которого в переводе с немецкого означает «Ольгино поле». «Мы жили на чемоданах и узлах, — вспоминает Мережко. — Отец работал заведующим сепараторным пунктом по перегонке молока, был веселого нрава мужик – выпивал, крутил романы. Его часто выгоняли с работы, поэтому родителям с четырьмя детьми на руках приходилось переезжать с места на место».

Из Ольгинфельда семья уехала, когда Виктор был совсем маленьким: «Мы долго кочевали по Ростовской области. Название одного хутора, где мы осели, стерлось из памяти, но до сих пор хорошо помню окруженные степью маленькие кирпичные домики – в каждом ютилось по несколько семей. Эти домики казались мне тогда безумно большими. По ночам в степи выли волки. Мы, дети, очень боялись этого воя…»

В войну отец Мережко долгое время считался пропавшим без вести, но однажды, в 1944-м, он вернулся домой. «Мама испугалась, когда увидела его, — вспоминал Виктор. —  Потом выяснилось: отец попал в плен. Позже рассказывал, что работал в Германии, на молокозаводе. Был на хорошем счету, немцы даже предлагали ему остаться. Но он сбежал, с ним еще несколько человек. По их следу пустили собак, почти как в “Судьбе человека”, но они ушли от преследования. Домой шли через Польшу и Украину.

Отец боялся: за плен в то время могли расстрелять. Спрятался в лесопосадке, жил в вырытой яме. Прятался долго, не меньше полугода. Мама тайком от нас носила ему туда еду, одежду. И 9 мая он встретил именно там. Позже – до сих пор не знаю, каким образом – мама купила отцу в военкомате справку, что он воевал. Так отец легализовался. Но и многие годы спустя родители старались об этом не рассказывать».

После войны семья Виктора сильно голодала: «С наступлением весны мама серпом срезала под забором лебеду и крапиву и варила из них супчик: без масла, на пустой воде, но нам очень нравилось. В 47-м были на грани – от голода сначала пухли, потом стали сохнуть. Мама тоже была худющая-прехудющая… Из вещей у нее было всего 2 юбки и одна кофта. У нас из игрушек – один на всех детей коричневый плюшевый мишка. На Новый год мама вырезала из бумаги зайчиков, красила их анилиновой краской в красный, зеленый и желтый цвет и вешала на елку. Вот и все.
Притом мы много читали. Помню, читая “Остров сокровищ”, я мечтал о попугае, как у капитана Флинта, который сидел бы на плече и разговаривал. И моя детская мечта сбылась. У меня появился попугай. Он тоже сидит на плече и разговаривает. Только у Флинта был попугай ара, а у меня жако – серый, с красным хвостом».

В 1952 году по письму сестры матери семья Мережко, чтобы не умереть с голоду, отправилась на Украину. Село, в которое они переехали, находилось под городом Черкассы и называлось Русская Поляна. «Приехали в январе. И увидели снег, — вспоминает Мережко. —  Красота была такой силы, что мы даже перестали замечать холод. Мамина сестра тетя Нина за символические деньги продала нам небольшую хатку, а сама с семьей перебралась в Черкассы. Прямо за нашим тыном начиналась лесопосадка, а за ней – лес, сосновый и березовый. После степей для нас этот лес стал ошеломлением. Входишь – и голова кружится: от берез и сосновых стволов, пронзительных и налитых живицей…
Наш дом стоял на песках. Этот район считался самым плохим, в той земле мало что росло. Отец устроился работать печником. Почему – не знаю. Клиентуры лишился быстро: из его печей дым шел не в трубу, а в избу…

Вскоре отец решил, что наша хатка слишком маленькая, и стал ее перестраивать. И ему удалось. Наделал самана, подождал, пока он за лето высохнет, и стал возводить стены вокруг прежней хаты. Потом даже кирпичом обложил. Не скажу, что это было произведением искусства – но это был дом. Наш дом. Во дворе отец вырыл очень глубокий колодец. Вода была одной из лучших в Русской Поляне. Все говорили: “От у кацапив, у Мережкив – от у них вода так вода!»

«Ты – инжене-е-ер, а хочешь стать клоуном!»

После школы Виктор попытался поступить в Киевский политехнический институт на факультет киноинженеров, но не выдержал вступительных экзаменов и целый год занимался чем ни попадя: работал в лесу дровосеком, затем подался на заработки в Архангельск. В 1956 году уехал во Львов — поступать в институт. В какой, для него это не имело никакого значения — лишь бы учиться, причем, именно во Львове. Там жил брат матери, он обещал хоть чем-то помочь племяннику. Виктор поступил на технологический факультет Украинского полиграфического института, хотя до этого не имел никакого представления о полиграфии. Все пять лет учебы Виктору помогал дядя — как минимум, банкой варенья в месяц, а иногда и немного деньгами.

Окончив институт, Мережко настоял на распределении в родную Ростовскую область, в издательство «Молот». Там стал работать инженером-технологом, хотя уже тогда все его мысли были о кино. В свободное время он писал простые, порой, элементарные сценарные истории, прошел по конкурсу в городскую любительскую киностудию и стал там весьма заметной (на уровне кинолюбителей) фигурой как сценарист. Мечтал о ВГИКе, о сценарном факультете. Писателем себя совершенно не чувствовал, зато понимал, что у него есть чутье на сценарное ремесло.

Проработав два года в издательстве, в 1963 году он послал свои работы на конкурс в Москву. Приемной комиссией они были отклонены, поскольку выпускнику вуза необходимо было отработать обязательные 3 года. Так Виктору Мережко пришлось «пахать» на полиграфической ниве еще год. В 1964 году он снова направил письмо во ВГИК. На этот раз, документы приняли и его зачислили на первый курс, в мастерскую, которую набрал Алексей Спешнев.

«Когда я решил поступать во ВГИК, мама сказала: “Сынок, поступай, конечно”, — вспоминает Мережко. – Я, было, стал возражать: “Мама, но я ж не смогу вам помогать деньгами”. Она махнула рукой: “Да мы перебьемся”. Когда я поступил и дал телеграмму: “Мама, ура! Я принят во ВГИК!” — она ответила тоже телеграммой: “Боженька, как я счастлива!” Мама вообще считала, что сыны должны сами решать, как им поступать. А отец, наоборот, категорически был против: “Мать твою так, дурак чертов! Какого хрена ты лезешь в это г**? У тебя же есть профессия, ты – инжене-е-ер, а хочешь стать клоуном!” Для него инженер был сродни академику.

На 2-м курсе ВГИКа, в 1967 году, по моему сценарию сняли комедию “Зареченские женихи”, где играли молодой Леонов, Видов. Я отправил домой телеграмму, мол, мое кино по телевизору покажут. Мама с отцом известили об этом весь наш закуток. Никто не поверил: “Це Мережки? Голытьба! Та яке кино?” Дома у нас телевизора не было. Родители пошли к соседям напротив. И отец как увидел, что сценарий Виктора Мережко, так стал плакать. И мама следом за ним. Фильм шел 40 минут, и все 40 минут они ревели. После этого отец смирился с моим выбором. “Витька молодец!” – говорил он.
И на Украине, во время наших переездов из одного села в другое, отец продолжал заводить романы. Думаю, мама под конец уже смирилась с такой любвеобильностью. Когда он умер… Это случилось во сне. Мама стала будить отца – обычно в 7 утра он был уже на ногах: “Иван, что ты спишь? Поздно лег, что ли?” А он в своей комнате, уже холодный. Мама очень плакала: “Боже мой, как же я без Ивана буду жить?!”»

«Без здорового патриотизма хорошее кино не снимешь!»

Еще студентом Мережко женился. Привез в Москву молодую жену Тамару, и она разделяла небогатую, зато веселую жизнь молодого кинодраматурга. После окончания ВГИКа жизнь повернулась к нему спиной. Три года Мережко пытался пробиться на студии, но везде получал отказ — три года без работы, без московской прописки, без денег и перспективы. Помогли тогда Вайсфельд и драматург Брагинский: Мережко получил заказ на студии «Ленфильм». По его сценарию через год там был снят фильм «Здравствуй и прощай», который был замечен взыскательной критикой. С тех пор фильмы по сценариям Мережко снимались один за другим, а позднее он и сам стал режиссером.
«Знаете, недавно я понял, что мои фильмы оберегает какой-то божественный покровитель, — сказал Мережко, отвечая на вопрос, какой из своих фильмов он считает самым любимым. — Например, фильм “Полеты во сне и наяву” хотели уничтожить, смыв изображение с пленки. Только чудо помогло спасти картину. А спустя пять лет, в 1987-м, ему была присуждена Государственная премия СССР. К таким же счастливым моментам можно отнести звонок от Никиты Михалкова с предложением снять фильм “Родня” по моему сценарию. Когда я положил телефонную трубку, то подпрыгнул от радости так высоко, что, наверное, поставил мировой рекорд».

Михалков на съемочной площадке — настоящий деспот, себя Мережко называет человеком с более мягким характером. «Но без диктаторства на съемочной площадке сейчас просто нельзя, — говорит Мережко. — Молодые артисты занимаются, чем угодно, только не кино. Взять хотя бы того же Михаила Пореченкова — артист прекрасный, но неужели он не понимает, что быть ведущим в кулинарном шоу и резать салаты означает гибель для актера? И дело не в деньгах. Актеры сегодня усиленно занимаются своим пиаром, а работать никто не хочет. Вот почему я влюблен в петербургских артистов: они, в отличие от столичных звезд, не избалованы бесконечными “мыльными” операми. Заработать звездную болезнь очень легко. Но при этом нужно знать: от нее нет противоядия, и “больного” уже ничто не спасет. Раньше актеры думали о ролях, а не о деньгах. Без здорового патриотизма хорошее кино не снимешь!»

Правда, Мережко согласен, что после лихих 90-х в России стало туго с патриотизмом не только в кинематографе: «Например, у меня пенсия всего 4200 рублей. За такие гроши родину любить сложно. Меня еще спасает кино. А как на эти деньги могут выжить мои ровесники-пенсионеры? Реформы — будь они неладны — перевернули страну с ног на голову. А ведь в России жить можно не хуже, чем в той же Америке или в Арабских Эмиратах. Когда я в первый раз приехал в США, меня поразил уровень патриотизма. Почему же у нас такого нет? Ответ прост: русские люди в большинстве своем не знают, для чего живут. А жить надо ради семьи! Одиннадцать лет назад не стало моей супруги Тамары. После смерти жены я остался один с сыном Иваном и дочкой Марией. Я даже не знал, как их надо воспитывать. Но детям сразу сказал, что у них никогда не будет мачехи. Я рад, что они выросли и устроили свои жизни. Но иногда я продолжаю давать им жесткие советы. Когда моя дочь Маша собралась выходить замуж, я сказал, что этого делать не нужно. Может быть, поэтому ее первый опыт замужества был неудачным. Надеюсь, со вторым мужем она будет счастлива. Кстати, он настоящий казак!»

Сыну Мережко Ивану уже 26 лет, и он не женат, но Виктор не боится, что тот останется холостяком: «Ему нужно подождать до 30 лет. Доказано, что мужчина на десять лет глупее женщин в плане умственного развития. Так что, у Вани все еще впереди. Личная жизнь у сильной половины человечества должна быть разнообразной — это заложено в мужской природе. Главное, что с ориентацией у него все в порядке. Лично меня вид целующихся мужиков приводит в ярость. Я не понимаю, как американцы не побрезговали снять фильм “Горбатая гора”! Настоящие самцы исчезают как вид! Человечество может просто самоликвидироваться!»

О своей личной жизни Мережко не особо любит распространяться, так что, мемуаров в стиле Андрона Кончаловского мы от него не дождемся: «Если я напишу хотя бы часть того, что со мной было в этой жизни, меня распнут и проклянут. А мне еще хочется пожить и поработать…»
Подготовила Лина Лисицына
по материалам «Собеседник» (www.sobesednik.ru), «People’s History» (www.peoples.ru), «Смена» (www.smena.ru)

Поделиться.

Комментарии закрыты