Владимир Войнович: «Ради любви можно и Родину забыть»

0

У автора трилогии о солдате Иване Чонкине, писателя Владимира Войновича только что вышла новая книга – «Автопортрет. Роман моей жизни». Книга, как видно из названия, автобиографическая. Но читается на одном дыхании, как детектив или триллер, потому что судьба у писателя Войновича – то ли дай Бог каждому, то ли, наоборот, не дай.

– Расскажите о Владимире Войновиче. Какой он, по-вашему?

– Открытый, откровенный, не склонный к интригам, не говорит о других через левое ухо.

– Зато сразу раз – и толстую разоблачительную книжку написали. Вы с какой целью за нее взялись?

– С целью рассказать правду. В свое время власти распространяли про меня всякие небылицы, с которыми было очень трудно бороться, ведь все газеты были у них в руках. Например, когда в Театре Советской армии не пошла моя пьеса «Два товарища», режиссер и актеры стали спрашивать, в чем причина. Нет бы сказать прямо, что я стал неугоден советской власти. Вместо этого им рассказали историю, что меня поймали на границе с контрабандой бриллиантов. Хотя я в то время даже близко к границе не мог приблизиться. А бриллианты и сейчас вряд ли отличу от битого стекла. Кроме того, в связи с «Чонкиным» было много лжи, говорили, что я в армии не служил, хотя я провел там четыре года. После перестройки, когда я вернулся, небылиц, как ни странно, стало еще больше. Конечно, мне хотелось объясниться. Так я к этому и склонился.

– Книга у вас, Владимир Николаевич, получилась скандальная. Со сложными чувствами прочитала там об Андрее Битове: душа противится принимать что-то негативное об авторе «Пушкинского дома».

– Не понимаю, почему вокруг него создался ореол неподкупного, правдивого, храброго человека. В 1979 году он был одним из основателей альманаха «Метрополь» и участвовал в привлечении к нему авторов. О тех, кто не поддался его уговорам, отзывался с презрением. Когда альманах был готов, все авторы поклялись стоять друг за друга и обещали, что в случае исключения из Союза писателей хотя бы одного остальные выйдут в знак протеста. Попова и Ерофеева исключили, Аксенов, Липкин, Лиснянская сделали, как обещали. Искандер сказал, что он не партизан, и в союзе остался. Белла Ахмадулина не вышла, но выступила в защиту Сахарова, за что ее долго не печатали. Не вышел Битов, объяснив, что один раз в жизни человек имеет право не сдержать слово. Поступок жалкий, но понять можно – выход из союза требовал мужества, к чему человек мог быть не готов.

– Из вашей книги получается, что писать пронзительные высокие вещи – это работа, которая с собственными поступками писателей никак не совместима.

– Это у кого как. Когда я познакомился с писательской средой, то поразился, сколько в ней глупости, ханжества, лицемерия, непомерных амбиций, холуйства, интриг, зависти. Как эти люди по первой же команде готовы предать, обвинить коллегу в любом преступлении. Но и люди, которых мы считаем крупными личностями или даже великими, в обыденной жизни вполне могут выглядеть слабыми и даже смешными. Вспомните «Театральный роман» Булгакова, как там изображены великие Станиславский и Немирович-Данченко. У всех есть изъяны.

– Знаменитые писательские драки в ЦДЛ, когда враждебные группировки ходили друг на друга – это миф или правда?

– Драк не помню, но иногда близко к ним подходило. Как-то пришел Евтушенко, подошел к столику, где сидели Максимов с Левитанским. А Максимов был в числе тех, кто к таланту Евтушенко относился невосторженно. Тот этого перенести не мог и решил выяснить, почему в нем не признают поэта номер один. Максимов ответил грубо и попросил Евтушенко отойти. Но он униматься никак не хотел: «Володя, вы напрасно со мной так разговариваете, я ведь владею приемами каратэ». На что Максимов ответил: «Евгений Александрович, я плохо воспитан, приемов не знаю, но могу еб…ть бутылкой по голове». Кстати, лично я, несмотря на свою любовь к справедливости, никогда не дрался.

– Стать правозащитником и, как следствие, диссидентом вас подвигли конкретные обстоятельства или чувство справедливости?

– Конкретный процесс над Синявским и Даниэлем, арестованными за публикацию книг на Западе. Пока был маленький, о судьбе отца мало думал, но когда подрос, сталинский режим возненавидел. И всегда считал, что террор был возможен с молчаливого согласия общества, из-за того, что оно не сопротивлялось. Поэтому заранее решил для себя: если такое время придет, то молчать не буду. Оно пришло, когда кончилась оттепель. На примере Синявского и Даниэля нам всем решили показать, что не стоит считать себя слишком свободными. Это была первая кампания в Советском Союзе в защиту арестованных. Я уже понимал, что могу стать следующим за ними.

– Чего больше – хорошего или плохого вам дала известность?

– Недавно прилетел в Шереметьево, а там на таможне огромная очередь. Вдруг подбегает какая-то женщина: «Ну что же вы стоите, идемте вперед». И провела меня. Есть и другие благожелательные знаки. Но известность принесла мне и зависть, и ненависть очень многих людей.

– Что у вас вызывает нежность?

– Моя жена Светлана. Мои дети, у меня их двое осталось из трех – старшая дочь Марина умерла. Внуками они меня не порадовали, но я их все равно люблю. Кошка Муся. Я хоть и топаю на нее ногами, но она вызывает нежность.

– А ярость?

– Это чувство притупилось. Если раньше я клокотал, то сейчас нет.

– Что в вашей жизни занимает большее место – любовь или дружба?

– Любовь. Это такое чувство, когда можно и Родину забыть, и друзей. На время, по крайней мере. Потом ты, конечно, снова с ними в баню начнешь ходить, пиво пить, но поначалу любовь забирает меня всего. С моей второй женой Ирой, в которую я влюбился страстно, увел из семьи, ушел от жены сам, мы прожили почти сорок лет. Она умерла у меня на руках. Когда это произошло, я погрузился во мрак. Друзья начали меня спасать, познакомили со Светланой. Мне повезло, что на склоне лет я полюбил снова, и полюбили меня.

Татьяна Филиппова,
«Собеседник»

Поделиться.

Комментарии закрыты