Железная леди Серебряного века

0

Готовя к печати беллетризированную биографию «красной баронессы» Марии Закревской-Бенкендорф-Будберг, Нина Берберова озаглавила рукопись «Железная женщина», хотя это прозвище больше подходило ей самой: в отличие от своей героини, ставшей авантюристской ради того, чтобы выжить в жерновах истории, Нина Николаевна не позволяла обстоятельствам брать над собой верх. Ничто не раздражало ее так, как бесхарактерность и бездеятельность: «Я никогда не ждала Годо, — говорила писательница, прожившая 67 лет в разлуке с родиной. — Я не в изгнании, я в послании».

Непреклонная муза

Нина Берберова с детства держалась королевой. Когда 8 августа 1901 г. в семье обрусевшего армянина и русской дворянки родилась девочка, родители, наверное, хотели видеть ее супругой какого-нибудь преуспевающего чиновника из казначейства, где служил отец, но Нина уже в 10 лет заявила, что будет поэтессой. Мало ли кто в детстве мечтал потягаться с Пушкиным, но у Нины, кроме мечты, оказался незаурядный талант и вовсе не девичья настойчивость. Девушке не было еще и 20 лет, но без нее уже не обходилось ни одно заседание поэтической студии «Звучащая раковина», а ее стихи красовались в сборнике «Ушкуйники» рядом со строками Гумилева, Ахматовой и Блока, с которыми Нина познакомилась еще в 14-летнем возрасте.

Мужа Берберова тоже выбрала себе сама – ее избранником стал символист Владислав Ходасевич, один из сумрачных гениев знаменитой «Башни» критика Вячеслава Иванова. Бойкая, неутомимая Нина эффектно оттеняла меланхолию Ходасевича, а ледок в хрустальном голосе жены лишь раззадоривал поэта – муза должна быть жестока.

Но как только беззаботные вечера в блистательном литературном обществе сменились угрюмыми буднями эмиграции в равнодушном Париже, пикантные контрасты превратились в неразрешимые противоречия. И дело не в том, что Нина Николаевна с восторгом окунулась в новую жизнь, а ее муж предавался ностальгии, пока она разрывалась между тремя изданиями — «Последними новостями», «Новым домом» и «Современными записками». Нину Николаевну не на шутку раздражали сентиментальные вздохи по тщательно отретушированной родине. Позже, в книге воспоминаний «Курсив мой», ее беспристрастное перо нарисует совсем другую страну, безо всякого «березового ситца» — клокочущую утробной злобой классовой ненавистью, которую было ничуть не жалко. В конце концов, не выдержав очередной трагической арии, Нина Николаевна подала на развод, предпочтя забронзовевшего классика безвестному художнику Николаю Макееву.

Многие осуждали Берберову за разрыв с поэтом: «Я с ней, конечно, знаком и несколько лет находился в переписке, но затем она поняла, что я целиком состою из качеств, ей ненавистных — бесхарактерный, измученный комплексами человек. И переписка увяла, – признавался Сергей Довлатов. — Я ее за многое уважаю, люблю ее мемуарные книги, но человек она совершенно рациональный, жестокий, холодный, способный выучить шведский язык перед туристской поездкой в Швецию, но также способный и оставить больного мужа, который уже ничего не мог ей дать». Возмутительницу спокойствия бойкот заботил мало – в 1939 г. предчувствии большой бойни она сама предпочла затвориться в крошечном деревенском домике в пригороде Парижа, изредка выезжая на Елисейские поля на видавшем виды велосипеде.

Клевета на вороте не виснет

Во время Второй мировой войны ходили слухи, будто бы Нина Николаевна тайно симпатизировала нацистам и склоняла к коллаборационизму известных писателей, а ее муж, служивший в Лувре, будто бы сбывал гитлеровцам музейные ценности.  «Да, в 40-м году, вплоть до осени, то есть месяца три до разгрома библиотек и первых арестов, я (как и девять десятых французской интеллигенции) считала возможной кооперацию с Германией.

Протестовали тогда одни только эписье (бакалейщики) по случаю того, что мало бифштексов… Примиритесь с тем, что у вас есть знакомая, которая хотя и не состояла в нацистской партии, не работала в гестапо и не печаталась в Париже, одно время имела иллюзии, что Сталину было плохо от немецкого вторжения. Но ему стало еще лучше, чем было», — оправдывалась Берберова, не изменяя своей привычной иронии.

В январе 1945 года в нью-йоркском «Новом русском слове» появилась статья публициста Якова Полонского. Автор вывесил длинный список русских эмигрантов–коллаборационистов, в числе которых упоминалась и госпожа фон Макеев с супругом, но на доказательства его энергии, увы, уже не хватило. Не исключено, что очернить Нину Николаевну ему поручил свояк – широко известный в узких кругах ностальгирующих неудачников Марк Алданов, мечтавший отомстить Берберовой за острый язычок. Да и вряд ли маргинальный журналист мог раскопать нечто, неизвестное агентам ФБР, которые тщательно прорабатывали каждого европейского беженца на предмет связей с нацистами, заворачивая всех подозрительных особ. А Нина Николаевна не только обзавелась видом на жительство в США, но и получила место преподавателя в престижном Принстонском университете. Хотя ей вряд ли было легко начинать жизнь заново в 45 лет. Пришлось многому научиться – говорить по-английски, водить машину, жить в кампусе (университетском городке), прощаться с оригинальностью и осваивать искусство общедоступности. Она и это преодолела, дождавшись позднего успеха на девятом десятке лет, когда за нее вплотную взялись французские издатели.

Незадолго до смерти, последовавшей в 1993 г., Нина Николаевна побывала в России – немощная, но не сломленная, всего добившаяся и резкая до последней минуты. «Только отказавшись от опор, можно избежать бессмысленности и непрочности мира», — говорила писательница, подарившая миру нового героя – гражданина мира, свободного и независимого, собственноручно оборвавшего все корни, – и чертовски довольного собой, которого «свет ловил, да не поймал».

Подготовила Анабель Ли,
по материалам svoboda.org; peoples.ru

Поделиться.

Комментарии закрыты