Армен Джигарханян: «Решил себе сделать усы, как у Сальвадора Дали»

0

– Армен Борисович, что нового вы постигли?

– Выходя в образе Сенеки, я очень хорошо сегодня понимаю, что такое старость. Эдвард Радзинский гениально придумал начало пьесы. Сенека говорит о старости, о том, что ему теперь хочется больше лежать на диване. Когда я играл Нерона, я ощущал в своем персонаже необузданную не только дикую власть и коварство, но и силу молодости. И мне было невдомек, насколько может быть сражен плодом своего воспитания – Нероном – старый учитель Сенека. Я теперь хорошо понимаю, что у моего героя нет сил что-то отстаивать, он сдается: «Я больше не могу это видеть, вели меня казнить». Сенека устал, Нерон побеждает, его зло никем не обуздано.

– Я разговаривала с вашим партнером, исполнителем роли Нерона Семеном Штейнбергом. Актеру всего 27, и он признался, что эта пьеса перевернула все его представления о жизни, о власти, о пропорциях добра и зла. Он сказал, что какое-то время находился в депрессии. А что вы думаете об этой постановке – она способна зрителю дать силы для жизни?

– В «Отелло» Дездемона говорит: «Я хочу видеть плохое, чтобы не жить так». Театр не всегда приятная вещь. Берясь за подобную острополитическую вещь, в которой можно найти сходство со многими режимами, нынешними и прошлыми, мы хотим отгадать, как дальше жить. Главная задача – максимально приблизить этот ужас и мрак к публике, чтобы она была задета, взволнована, возмущена, чтобы наше действие оставило зерна. Когда часть зрителей уходит со спектакля, я не огорчаюсь – так бывает всегда, и в Москве тоже – не все зрители готовы воспринимать неприятное, задевающее их. Легче показать пальцем, посмеяться над другими, но не взглянуть честно на свои собственные пороки и язвы.

– Ваши сегодняшние раздумья касаются судьбы страны или все-таки они больше личные?

– Отдельно не бывает. Думая о каких-то мелочах – об усах, гриме, походке, – я думаю о том, насколько я буду убедителен в этом образе, а значит, насколько вообще будет точен наш спектакль. А спектакль, претендующий на что-то талантливое, всегда так или иначе живой отпечаток эпохи, общественного нерва. Одна старая актриса полвека назад мне сказала: «Арменчик, никогда не бегай по сцене, тебе это не идет». Я на всю жизнь это запомнил. Когда играю Нерона, Гамлета, короля Лира, я не бегаю. Я не про внешнее действие, я про внутреннее состояние. Это то, что энергетически передается зрителю и убеждает его в том, что я, давно им знакомый по фильмам Армен Джигарханян, сейчас совершенно другой.

**– Когда вы вышли на сцену, создалось впечатление, что вы могли бы ничего не делать и публика это принимала бы, – настолько вы авторитетны для нее.

– Неправда. Это обманчивое ощущение. Минуты три можно продержаться, ничего не делая. А потом – давай работай. Публика всегда жестко ориентирована на получение «продукции».

– Семен Штейнберг сказал, что с вами удивительно легко играть, вы очень живой актер, он чувствует мгновенно отражение своих реплик.

– Это не я открыл, это сказал Бернард Шоу, что актерская игра – это «половой акт». И отсюда вытекающие последствия. В наших диалогах мы стремимся проникнуть друг в друга. Знаете, актерская профессия очень странная. Актер долго про своего персонажа говорит «он», а потом наступает день, когда начинает говорить «я». Я сейчас себя ощущаю знаете кем? Мольером! Потому что всерьез задумался о том, что мы должны поставить спектакль по гениальной пьесе Михаила Булгакова «Кабала святош». Я решил себе сделать усы, как у Сальвадора Дали. И уже примеряюсь к тому, чтобы сбрить собственные, которые носил десятилетия. Я меняю себя даже физически под свой персонаж и на время становлюсь им. Когда я репетировал Нерона, то однажды увидел в зеркале свои голые ноги и подумал, какой у меня бесстыжий вид. Отсюда возник голый Нерон на сцене.

**– Продолжаете сниматься?

– Мало. Мне сказали, что я дорогой артист и нельзя опускаться ниже какого-то ценового уровня. Но выяснилось, что сегодня мне таких денег заплатить не могут. Россия – бедная страна, и потому я от кино часто отказываюсь. Думаю, согласился бы, если бы увидел достойный сценарий, хорошего режиссера. А это теперь редкость.

– Вы подолгу живете в Соединенных Штатах. Вам нравится эта страна?

– Очень, очень! Но я там не работаю, я там гость, и сейчас в силу возраста летаю туда реже, чем раньше. Я не зарабатываю там денег, потому что за 12 лет, пока я там жил, я не смог освоить английский язык. Честно пытался, но, видимо, уже есть какие-то ограничения. Хотя в свое время молодым человеком я прекрасно освоил русский и говорю почти без акцента. И никогда никаких проблем по поводу моей армянской ментальности в России не испытывал. Впрочем, сегодня у меня с этим нет проблем и в Америке. Это страна, которая уважает эмигрантов и соблюдает закон. Вот об этих достоинствах США я даже сказал в разговоре президенту Владимиру Путину. И посоветовал брать в этом отношении пример с Америки. Он слушал, мне кажется, с одобрением.

– Когда-то вы сказали, что вы циничный человек. Почему?

– Если ты пошел работать в театр, без цинизма невозможно. Парадокс: мы занимаемся тем, что создаем иллюзии, но при этом мы обязаны быть очень реальными, даже жесткими людьми. И думаю, циничными. Наивность и романтизм не для меня.

– Вас что-то восхищает в жизни?

– Только театр. Для меня это счастье и радость.

– А сама жизнь?

– Так театр это и есть жизнь. Ницше сказал гениальную фразу: «Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины». Театр задевает, как бормашина, наши нервы. И вылечивает через боль.

Елена Добрякова,
«Невское время»

Поделиться.

Комментарии закрыты