«На сердце ребенка влияет экология и образ жизни родителей»

0

С началом учебного года традиционно актуальной становится тема детского здоровья. Ведь болезнь не щадит даже самых крошечных – ежегодно на Украине рождается около 5 тысяч малышей с врожденными пороками сердца. И некоторым нужно делать операцию впервые же сутки после рождения.

– Василий Васильевич, когда у детей диагностируют врожденный порок сердца?

– Сегодня врачи могут диагностировать порок сердца у будущего младенца уже на 12-14-й неделе беременности, когда проводится первое диспансерное обследование беременной женщины. Сердечная трубка (из нее потом вырастает сердце) формируется и начинает биться на 19-е сутки беременности, а на 72-е сутки сердце уже сложившееся и можно поставить точный диагноз. На 20-22-й неделе проводится еще одно обследование, для уточнения диагноза.

Для сравнения: раньше у уже родившегося младенца было четыре опасных признака: тахикардия, отсутствие пульса на ногах, шум в сердце и синюшность. Это в 80% случаев давало возможность поставить диагноз порок сердца.

Сейчас мы разработали рекомендации по пренатальной диагностике врожденных пороков сердца. Там есть пороки, не совместимые с жизнью, при которых существует очень большой риск и можно прерывать беременность по медицинским показаниям.

– Почему у таких крошечных малышей уже диагностируют порок сердца?

– Есть масса факторов, способных повлиять на здоровье ребенка. Самые основные – это экология, образ жизни и вредные привычки родителей.Дальше идет наследственность и различные инфекционные заболевания, которыми болел почти каждый человек: так называемая торч-инфекция, связанная с репродуктивным здоровьем, плазмы, хламидии. Это все может создавать фон, на котором этот порок проявляется. Есть и факторы, влияющие непосредственно на сердце. Например, если женщина во время беременности переболела корью, то в 100% случаев у ребенка будет тот или иной порок сердца.

– А после операции ребенок становится абсолютно здоровым или есть какие-то ограничения?

– В 80-90% случаев ребенок становится абсолютно здоровым. Но есть такие пороки, как, например, одножелудочковое сердце, где нет возможности сделать его физиологически здоровым. А есть синдром гипоплазии, где мы формируем этот желудочек, и нужно выполнить еще две операции. В целом, если вовремя и хорошо прооперировать, то эти дети совершенно здоровы.

С 2003 года детей мы оперируем полностью бесплатно.

– Меняется ли количество ваших пациентов из года в год?

– По статистике, оно приблизительно одинаковое. Мы в состоянии «переварить» 800-900 операций в год, центр профессора Емца делает в год 1300–1400. Есть еще 8 центров. Центр сердца в Киеве делает 150, во Львове тоже 150, Донецк начал активно оперировать. Все вместе мы делаем 2-2,5 тысячи операций. А каждый год рождается по 5 тысяч детей с врожденным пороком сердца. Пока не успеваем. Но со временем ситуация улучшается, потому что всего на Украине 24 центра, которые проводят операции на сердце. Вот чем горжусь, так это тем, что на моей родине в Закарпатье мы в 2012 году открыли кардиохирургический центр, где работают мои ученики. Они выполняют более 200 операций в год.

– По каким критериям определяется, кто будет лечиться за государственный счет, а кто за свой?

– Мы заключаем меморандум с губернатором, и там определен порядок направления. Это решает руководитель здравоохранения области, а дальше они направляют пациента к нам.

– Значит, есть некая очередь из таких деток?

– Нет никакой очереди ни для кого. Особенное внимание детям, которые находятся в критическом состоянии, – они принимаются сразу же. Были случаи, когда довозят ребенка, а сердце уже остановилось. Мы начинаем с реанимации, запускаем его, подключаем искусственную вентиляцию легких и дети выживают, выполняем определенные манипуляции, и они живут.

– Вы делаете операции внутриутробно?

– В мире проводятся такие операции, но мы не делаем. Мы не успеваем прооперировать даже тех, кто уже родился. Однако и у нас есть успехи. Я уже говорил, что есть такой порок «синдром гипоплазии левых отделов сердца». Мы сделали в нашем институте первую успешную операцию в 2010 году. Успешную… потому что попытки были с 90-х годов, но эти дети, к сожалению, не выживали. С таким пороком в стране рождается 200-250 человек в год. Они живут до 10 суток. И вот мы начали их оперировать. Сейчас у нас есть 12 пациентов, которые выжили. Одна девочка перенесла уже второй этап операции. Там отсутствует один желудочек и одна восходящая аорта, которая несет кровь ко всем органам, и даже к коронарной артерии, которая питает сердце. Кровь идет ретроградно из легких и поднимается вверх в аорту, и только так питается коронарная артерия. Когда этот проток закрывается, кровотока нет, наступает сердечная слабость и ребенок умирает.

– Скольких деток удается спасти?

– Когда я пришел в 1993 году, то при некоторых пороках после операции умирало 27%. Сегодня на 900 операций – это 1,8%. Разница большая, но и за одной десятой стоит чей-то ребенок, чья-то семья. В целом по институту на 5 тысяч операций – 1,3% летальности.

– Насколько хорошо сегодня финансируется украинская сердечная хирургия?

– На Украине на здравоохранение выделяется 3,2-3,4% валового национального продукта. ВОЗ считает, что если государство выделяет менее 5%, то страна обречена на вымирание, что у нас и происходит: население уменьшилось на 7 миллионов.

В сердечной хирургии мы оперируем очень мало, несмотря на то, что за последние 5 лет количество операций ощутимо увеличилось. Раньше было 6900 в год, а в этом году – 17 тысяч. То есть прогресс есть, и значительный, но это всего 50% того, что нужно делать.

В этом году нашему институту выделили достаточное количество средств и на оборудование, и на изделия медицинского назначения. Единственное, чего нам не хватает, – это медикаменты. Но одно дело родителям купить лекарство за 400-700 грн, и совсем другое – клапан за 8 тысяч гривен или асигинатор за 6 тысяч гривен. Все дорогостоящее мы закупили.

А с прошлого года президент академии дал задание разработать квотирование. Каждый институт заключает договор с 27 регионами, и они имеют возможность направить пациента на лечение за бюджетные средства.

Все наши заведения лечат за год 150 тысяч человек, из них 44 тысячи мы обязаны пролечить за счет бюджета. Это по квотам и согласовано с министром. Таким образом, помощь становится доступной и приближенной к регионам.

– По данным Минздрава, украинцы чаще всего умирают именно от сердечно-сосудистых заболеваний. Почему?

– Да, это 66% смертности. Но из 680 тысяч человек, которые умерли за прошлый год, вскрытия проводились только у 250 тысяч. То есть это 25% от общего количества скончавшихся, и там причина смерти «сердечно-сосудистые заболевания» подтвердилась только у 45%. Если будем тщательнее подходить к статистике, то и цифры будут другие. В конце концов, все умирают от остановки сердца.

Но в Европе этот показатель совсем другой. Проблема Украины еще и в том, что наши люди приходят с запущенными формами, не диагностируются. Они просто не хотят лечиться.

Состояние здоровья украинцев определяется многими факторами. Мы уже говорили: экология – 40% влияния, образ жизни, питание, наследственность. Здравоохранение только на 10-15% может помочь человеку быть здоровым. Остальные 85% зависят от этих факторов. Плюс вредные привычки.

Еще Пирогов говорил: будущее за медициной профилактической. Образ жизни и питание сначала надо отладить, плюс своевременная диагностика. Если у человека повышенное давление, он должен знать об этом, знать факторы риска и принимать лекарства, чтобы его нормализовать.

В целом по продолжительности жизни мы на одном из последних мест. Но я бы не сказал, что нация исчезает. В 2006 году у нас родилось всего 360 тысяч и умерло 780 тысяч, а за 2011 год родилось 541 тысяча и умерло 680 тысяч человек. Баланс выравнивается.

– С точки зрения опытного врача, украинские ВУЗы хорошо готовят будущих медиков?

– Плохо готовят. Преддипломная подготовка еще хоть на каком-то уровне. Мы все подгоняем под Болонский процесс, а Болонский процесс – это путь к оттоку кадров. Последипломная же подготовка вообще негодная. Хирург, отучившийся 3 года в интернатуре, приезжает в практическое здравоохранение и ничего не может сделать, потому что его не допускали к столу и не учили.

– Василий Васильевич, почему вы выбрали именно детскую кардиохирургию?

– Всю жизнь мечтал быть офицером. А потом между 9-м и 10-м классом мой брат получил травму, и я его доставлял в больницу. И тогда я решил, что стану хирургом, потому что видел, как оперировали, помогали брату. Окончил школу с золотой медалью и сразу поступил в институт. Примерно через месяц после начала учебы лекцию нам, первокурсникам, читал Амосов. Он тогда увлекался кибернетикой и сказал: все, вы можете бросать медицину, потому что мы сейчас разрабатываем машины, которые будут ставить диагноз, расписывать лечение. Врачи как таковые станут не нужны. А мы поверили этому и начали задумываться, что же делать. Потом решили, что все равно будем учиться. Чтобы изучать хирургию по-настоящему, я с четвертого курса, когда уже можно было официально работать, пошел операционным медбратом. Дежурил с четырех дня до восьми утра, а потом сразу на занятия. Спал когда и как придется. И так три года. После института поехал в Чернигов по распределению. А там вместо хирургов нужны были патологоанатомы, пришлось проходить интернатуру по патанатомии.

В 1984 году, там же в Чернигове, стал работать сердечно-сосудистым хирургом. Через 3 года понял, что нужно расти, куда-то двигаться, потому что гамму операций, которую там выполняют, освоил. И я поехал в институт Амосова. На тот момент самым перспективным направлением была детская кардиохирургия, где можно было развиваться, получать какие-то знания и двигаться вперед, поэтому я и выбрал это направление.

Первая моя стажировка состоялась, как только я пришел на должность завотделением. Мне тогда повезло, потому что институт возглавил видный ученый, академик Геннадий Васильевич Кнышев, который начал с того, что отправил несколько бригад на учебу за границу.

Моя бригада попала в США, и мы стажировались на протяжении 6 месяцев. В СССР первая операция при врожденных пороках была проведена Амосовым в 1960 году, а вообще операция на сердце – в 1955-м. И хотя тогда представления о хирургии врожденных пороков сердца были неправильные, но уже был создан такой базис, что путь, который наши коллеги проходили за 25-30 лет, мы прошли за 2-3 года.

Мы – это я имею в виду себя и профессора Емца как руководителей подразделений детской кардиохирургии. Вернувшись, мы поняли, что оперировать нужно не килограммы, как раньше, а патологию.

Есть порок, когда в первые сутки после рождения нужно сделать дырочку в межпредсердной перегородке, потому что если не сделать – ребенок умрет через несколько суток. Некоторые пороки, простые, нужно до месяца прооперировать, до полугода. У нас 4,5-5 тысяч детей в год рождаются с врожденными пороками сердца. И если их не оперировать на первом году жизни, то от 40% до 70% умирает. На сегодняшний день я выполнил где-то 5,5 тысяч операций только на открытом сердце.

Кристиан Бернард, который впервые сделал трансплантацию сердца в 1967 году, за всю жизнь сделал более 60 пересадок сердца и 1000 операций на открытом сердце, и гордился этим.

– Вы ежедневно проводите операции?

– Работая заведующим отделением, конечно, оперировал больше, потому что была такая возможность. Я делал и две, и три операции в день. Выполнял 300-350 операций в год. А поскольку с 2004 года я стал еще и начальником управления Академии медицинских наук, а с 2008-го по 2010-й работал заместителем министра, потом первым заместителем министра здравоохранения, то оперировать удается меньше, но все равно каждый день, когда бывал в Киеве, утром шел в операционную.

– Вы, практикующий врач, занимали должность первого замминистра. Между доктором и чиновником Минздрава существовал конфликт?

– Вся наша работа была направлена на то, чтобы защитить врача. Они как раз и не знают некоторых своих прав. К сожалению, медработник – незащищенный человек, ни материально, ни юридически. Были разработаны 5-6 законопроектов, которые сейчас реализуются. И слава Богу, что они пригодились, и новая власть их использовала. Но зарплата у нас никуда не годится. Как может человек после окончания института прожить на 900 грн?

– Вы говорите, что врач не защищен, но факт врачебной ошибки практически невозможно доказать в суде…

– У нас общество не созрело для этого. На Западе мой коллега получает 1 млн. 300 тысяч долларов в год. У него 50% сразу уходит на налоги и почти 30% на страховку от врачебной ошибки. Самый строгий приговор – это тот, который выносят коллеги. Есть ассоциация, которая решает – лишить его лицензии или нет.

– В вашей практике были ошибочные решения?

– Чем больше опыт у хирурга, тем больше он знает, что нужно сделать, чтобы было правильно. Какой-то процент ошибок есть всегда. Но если ты понимаешь, какая на тебе ответственность и за что ты отвечаешь, то ты понимаешь, что никакой ошибки допустить нельзя. Самое главное для хирурга – до последнего верить в успех. У меня был случай, когда полностью распилили сердце пополам, и хирург, который оперировал, опустил руки. Я тут же со второго стола перемылся и пришел, все сделал, и мы спасли ребенку жизнь.

– Как вы снимаете напряжение?

– У меня есть два хобби. Это спорт и охота. Играю в футбол и в большой теннис. А как начинается сезон – иду на охоту.

Татьяна Григорьева,
«ForUm»

Share.

Comments are closed.