Сергей Соловьев: «Я попадал под паровозы много раз»

0

Среди российских режиссеров Сергей Соловьев славится не только своими пронзительно голубыми глазами, но и привычкой снимать каждую киноленту годами.

Роман без концепции

Экранизировать «Анну Каренину» он хотел очень много лет, с тех самых пор как в 1967 году вышла картина Александра Зархи с гениальной Самойловой в главной роли: «Я не представлял себе более точного попадания в типаж. И, тем не менее, именно тогда, почти сразу после удачной – подчеркиваю – версии, мне явилась идея сделать свою “Анну”. Обстоятельства помню отчетливо: предполагался выезд на дружескую дачу. Дачи не оказалось, был садовый дом-курятник с теплой водкой, которая не пошла, и книга без первых двадцати страниц и обложки – хозяйская. “Анну Каренину” я, естественно, читал в юности, но почему-то она впервые подействовала на меня именно там, когда я взял книгу, раскладушку и улегся загорать. Может, какую-то роль сыграло то, что я жестоко перезагорал, покрылся волдырями, – и в этом красном солнечном тумане мне представилось, что надо непременно снять “Анну Каренину”. Почему? Потому что это роман-картинка, а не роман-идея. И я возмечтал снять его именно так, как он написан – без концепций, потому что от концепций вообще один вред, этим ты заранее обедняешь сделанное, материал должен сам тебя вести, а не подчиняться твоему насилию. В лучшем случае можно придумать смысл задним числом».

В то время Соловьев снял «Егора Булычова», страшно разруганного и напечатанного в количестве двенадцати копий. После этого его фактически выгнали из кино. «Я перешел на телевидение и снял “Станционного смотрителя”, за которого меня выперли и с телевидения, – вспоминает режиссер. – Это был год семьдесят третий. Поскольку картина подверглась полному разносу и была фактически снята с показа, выдвигать ее на фестивали у нас не предполагалось, ее выдвинул на Венецианский фестиваль западногерманский копродюсер. И она получила “Золотого льва”. Теленачальник Лапин вызвал меня к себе, чтобы этого “Льва” не отдать, а показать: брать его себе я не мог, но посмотреть не возбранялось. Он спросил, нет ли замыслов. Я говорю: есть, “Анна Каренина”, но не просто как сериал, а подряд, строку за строкой, как написано, фактически без сценария, серий на пятьдесят, на сто… Он спросил, есть ли в мире прецеденты – я ответил: нет. И он загорелся: “На это я подписываюсь!” Оставалось, по тогдашним правилам, договориться с Ермашом, председателем Госкино СССР: кинорежиссерам перед уходом на телевидение требовалась как бы вольная. Ермаш услышал, что картину разрешил Лапин, побагровел и сказал только: “При живом Зархи?!” И замысел отложился… на время».

«Не муки, а фейерверк»

Прошло двадцать лет, и Соловьев вновь вспомнил про свои мечты об экранизации романа Толстого: «В начале девяностых “Мосфильм” стоял пустой, гулял ветер – нужно было любое производство, чтобы поддержать студию, лучше бы масштабное, костюмное, чтобы всем дать работу; и я запустился с “Анной”, после чего размеренно попадал под все финансовые кризисы, случавшиеся в стране. Анна Каренина попала под поезд единственный раз, а я – под все паровозы, и после каждого картина запускалась снова и опять закрывалась, и до прихода Кости Эрнста на ОРТ не было снято ни кадра. Потом он заинтересовался экранизацией, я стал ее делать, мы стали спорить – и доспорились до того, что я предложил разойтись по-дружески. Эрнст выговорил себе право однократного показа телеварианта, а сумму, которой не хватало, я должен был искать сам. Я ее нашел и доснял картину фактически за год: зимняя натура, летняя натура – и все. Стремительно. Так что когда я читаю, что вынашивал “Анну” в муках, меня это забавляет: были не муки, а цирк, фейерверк. Сейчас лента закончена и перешла в руки прокатчика».

В роли Анны Карениной у Соловьева – Татьяна Друбич. «Я не думаю, что эта картина закончена и что может быть закончена в принципе, – говорит актриса. – Есть пятисерийный вариант, есть кино, в котором нет Левина, – чистый треугольник, и эта версия, может быть, лучшая, почти черно-белая, точней, тонированная, синяя… Есть нормальный цветной фильм с линией Левина. Мне он нравится. Это самая точная, пошаговая, поэпизодная экранизация из тринадцати существующих на сегодня. От него ждут соловьевских примочек, а все примочки ушли во вторую “Ассу”, которая совершенный уже компот с винегретом и гулянье по буфету, даже без сценария. То есть для себя Соловьев что-то написал, но из артистов этого никто не читал. Приходили на съемку, и он говорил, что будем сегодня делать. Но я это и люблю – импровизационность. Соловьев там молодой и шикарный. То есть, если очень долго и сосредоточенно думать, можно разглядеть любые глубины и выстроить даже концепцию, но в принципе это обрамляющая “Анну Каренину” и снятая на контрасте с ней история о том, как не дают снимать “Анну Каренину”».

Понятное дело, что соловьевская экранизация традиционной быть не может. «Она нетрадиционная в том смысле, что Каренина там играл Олег Иванович Янковский, – говорит Друбич. – И это Каренин без скрипучего голоса и без тупых ушей под шляпой. Такого Каренина, насколько я знаю, еще не было. По крайней мере, понятно, за что его любит Анна. И он ее любит тоже. На его фоне Вронский простодушен, хотя и честен. И Бойко – замечательный Вронский, и Абдулов – замечательный Стива, но принципиальная новизна этой версии “Карениной” в том, что там все крутится вокруг Алексея Александровича. Он – Cолнце, мы – планеты. И я счастлива была поиграть в этом оркестре, где Янковский – первая скрипка».

«Мне пришлось кое-что “отрезать” от Толстого»

Свою «Каренину» Соловьев озвучил еще и на английском языке: «Это ведь один из самых читаемых иностранных романов в Штатах. Не угадаете, благодаря кому. Опре Уинфри! У этой телеведущей есть книжный клуб. Стоило Опре лестно оценить “Каренину”, как книгу тут же переиздали с пометкой “Уинфри рекомендует”. Блестящий перевод Пивиара и Волохонской! Огромный тираж разлетелся, словно горячие пирожки. А наши прокатчики с печальными лицами продолжают твердить: “Как объяснить людям, кто это такая – Анна? Никто ведь давно не читал Толстого”. Правда, неожиданно откликнулось Министерство образования, рекомендовав старшеклассникам посмотреть нашу “Каренину”».

Соловьев с гордостью говорит, что его картину озвучивали не где-нибудь, а в Голливуде: «Не подумайте, что я преклоняюсь перед Западом, просто в Штатах работают волшебники озвучивания. Вот к их помощи я и прибегнул. Правда, пришлось кое-что “отрезать” от Толстого… Великий писатель, конечно, остался цел и невредим, а вот “Каренину” американцы попросили меня сократить. Эти фанаты гамбургеров никак не могли понять, почему Стива Облонский просыпается не в спальне жены, а на диванчике в гостиной. Я пытался им втолковать, что у мужика сильное похмелье после бурной ночи, он поругался с женой. Но им – как об стенку горох! Я даже за голову хватался, чтобы показать, как у бедняги Стивы голова раскалывается от водки. А американцы лишь согласно кивали и уже хотели вызвать мне санитаров. Чудаки…»

Но «Каренина» все же востребована даже в Америке. «Кино – интернациональная индустрия, – говорит Соловьев. – Расскажу забавную историю. Я снимал фильм “Чужая Белая и Рябой” в казахстанском городе Актюбинске. И вот вечером прихожу в номер гостиницы – язык на плечо, валюсь с ног от усталости. Включаю телевизор, и сон мой как рукой сняло. Потому что герои “Семнадцати мгновений весны” говорят… на казахском. Я чуть не умер со смеху! Представьте Штирлица, говорящего что-то вроде “кирды-бирды”! Я рассказал эту историю Сереже Шнурову в перерывах между съемками “Ассы-2”, так он теперь, говорят, мечтает увидеть фильм Лиозновой на казахском».

«Никогда ничего не задумываю»

Итак, роман Толстого Соловьев мечтал экранизировать долгие годы, но почему же он взялся за «Ассу-2»? «Никакой тайны, все логично, – говорит режиссер. – Первая “Асса” возникла из желания снять индийское кино. До этого я снял “Чужую Белую”, а картина, собравшая восемь миллионов рублей, считалась по тем временам малоуспешной в прокате. Да что ж я, не смогу снять кино, чтоб зрители ломились и на люстрах висели? Главное – придумать модуль, модель; я решил взять самый кассовый и народный образец – индийский. Что для этого нужно? Красавица, богатый старик, дерзкий бедняк, море песен и танцев. А дальше все стекалось одно к одному: из воздуха соткался Сергей Бугаев – Африка. Я так и не помню, откуда он взялся. Отвел меня на концерт Цоя. Мне было 42, и я думал, что уже нашел все нужное и интересное мне, – но Цой зацепил, мы пошли выпивать, и я попросил его не петь “Перемен!” до выхода фильма. А потом мне дали послушать БГ, оказавшегося как нельзя более кстати. Ведь он, если вдуматься, и есть наш аналог индийской музыки – одновременно сакральной и популярной.

Когда после “Ассы” вышла первая виниловая пластинка “Аквариума” с предисловием Вознесенского, где было написано, что Боря “по-хорошему худой”, а я с тех пор стал называть себя “по-плохому толстым”, – он мне ее надписал очень странно: “Сереже Соловьеву, отцу новой стагнации. 1987”. Я решил, что он спятил: какая стагнация в восемьдесят седьмом?! А двадцать лет спустя обозрел окрестности и еще раз понял, что Боря отнюдь не прост».

Конечно, Соловьев – оптимист, но, как сам говорит, ощущения у него сейчас действительно паршивые: «Не только от России – от мира в целом. Происходит тотальная генная перестройка. На что-то гораздо более жестокое и примитивное. Но такие вещи нельзя объяснить – все, что у меня получилось в кино, я проинтуичил. “Наследница по прямой” в 1982 году закончилась пожаром и потопом – они не заставили себя ждать. “Дом под звездным небом”, по-моему, обещает в финале тот несколько детский старообразный пафос, в который мы сегодня въехали. А “Избранные” оказались фильмом о предательстве интеллигенции, хотя задумывалась не авантюра даже, а афера…»

Кстати, именно эту картину многие критики считают у Соловьева одной из лучших. «Если так получилось – хорошо, но ей-богу, чистый случай, – говорит режиссер. – Я разводился с женой и собирался жениться на Тане Друбич, ночевал на “Мосфильме”, и сюда пришел ко мне мой любимый бес-искуситель Паша Лебешев, чей портрет у меня висит напротив Пырьевского. Он пришел и заговорщически зашептал, что колумбийский президент, по совместительству писатель, направил Брежневу письмо с просьбой посодействовать развитию колумбийской кинематографии, вот у него как раз и роман есть подходящий для экранизации… “Паша, – сказал я, – иди в задницу, дай спать”. Но Лебешев не отставал: ты что, поедете с Танькой в Колумбию, год проживете там, как короли, за это время здесь все рассосется и утрясется… О романе колумбийского президента я понятия не имел – это чудо, что он оказался вполне хорош. Кстати, Микельсен в 1983 году был уже бывшим президентом, но мог по-прежнему все. Он предлагал позвать к нам третьим соавтором Габриеля Гарсиа Маркеса, жившего в соседнем доме, но тут уж я уперся: работать с живым Гоголем у меня не хватило бы наглости. А когда картина была закончена, оказалось, что она про нас, про то, как мы все сдали, – но ни я, ни Филатов, ни даже экс-президент Колумбии не догадывались об этом».

Сейчас в современном российском кино Соловьеву нравятся фильмы Балабанова: «Он интересный: я его позвал председателем жюри на Ханты-Мансийский фестиваль. Он должен был вручать призы и сказал что-то вроде: будь моя воля, я бы не только ничего вам не давал, но всех бы вас с удовольствием разогнал, но раз уж так вышло – берите… Он не может не сказать гадость и умеет быть удивительно противным. И вдруг я звоню ему и спрашиваю: как дела? Он говорит: все было бы совсем паршиво, если бы не отличная молодая поросль. То есть на деле-то он ее видит и умеет ценить, и она действительно есть. Они делают ни на что не похожее кино – очень минималистское, из ничего. Мейерхольд, понимавший в режиссуре, я думаю, больше всех в ХХ веке, говорил: мастерство – это построить дворец на острие иглы. Я все время учу студентов: кино не должно стоить вообще ничего. Даже пятьсот долларов – очень много. Берите и снимайте мир, как он есть, придумывайте, изощряйтесь… Невозможно делать кино с расчетом на кассу, невозможно жестко соответствовать формату: хочешь насмешить Бога – поделись своими планами. Никита Михалков о непонравившихся картинах пренебрежительно говорит: ну, что получилось, то и задумано. А для меня это комплимент: я никогда не знаю, что получится. И никогда ничего не задумываю».

Подготовила Лина Лисицына
По материалам «Собеседник» , «Итоги» , «Смена»

Поделиться.

Комментарии закрыты