Топ-100

Владимир Познер: Некоторые вещи меня удивляют на Украине

0

Легендарный советский и российский тележурналист Владимир Познер прибыл в столицу Украины получить приз национальной премии «Человек года» – «За беспрецедентный вклад в международную журналистику и беззаветное служение идеалам профессии». 79-летний ведущий (столько ему исполнится 1 апреля) уверил, что не ожидал подобной награды и весьма польщен, после чего час отвечал на вопросы киевских журналистов.

– Вы встречались в своей программе с премьер-министром Украины Николаем Азаровым. Какое впечатление он произвел на вас?

– Вообще, он произвел очень хорошее впечатление на очень многих российских зрителей. Были многие, которые писали: вот бы нам такого премьер-министра. И на меня он произвел хорошее впечатление. Он человек умный, умеющий выражать свою точку зрения, ведь, когда имеешь дело с политиком, в принципе, ты должен понимать, что если он пришел к тебе в программу, он пришел ведь не просто так, не потому что он хочет показать маме, как он прекрасно выглядит. Любой политический деятель, особенно на этом уровне, взвешивает: а для чего я иду? У него есть цель. У меня тоже есть цель. Он хочет меня использовать для своей цели, а я его. Это правила игры. Так вот Азаров, на мой взгляд, добился своей цели. По крайней мере, в России, я не знаю, как на Украине. Но это было сделано для российского зрителя. Он человек взвешенный, спокойный, признающий какие-то проблемы серьезные, вместе с тем довольно жестко говорящий о том, что его не устраивает в отношениях с Россией.
 
– В вашей книге «Прощание с иллюзиями» вы много говорите о вашем понимании того, кто такие американцы, русские, евреи. Вы можете озвучить ваши понимание того, кто такие украинцы?

– Когда я делал фильм об Италии, будучи в Неаполе, я смог получить интервью у бывшего члена мафии, и я его спросил: «Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали?» На что он ответил: «Следующий вопрос». Я подумал, что он меня не понял и повторил. Он пристально посмотрел на меня и повторил: «Следующий вопрос». Он не захотел ответить. И я не знаю, как ответить на ваш вопрос.

Я, конечно, очень плохо знаю Украину, не жил среди украинцев. Я только знаю, и это, конечно, сейчас не вызовет никакой любви ко мне, что в лагерях сталинских среди надзирателей было очень много украинцев. Это я знаю точно. Говорит ли это о характере? Не знаю. Я знаю, что украинцы поют много и замечательно, едят вкусно, что прославились, в частности, борщом. Некоторые вещи меня удивляют на Украине, но это не относится к характеру. Например, сегодня в гостинице, где я живу, мы пришли в ресторан. Подходит очень милая официантка и говорит мне на русском языке: «Вам меню на английском или на украинском?» Я спросил: «А на русском?» Она засмущалась и говорит: «А на русском у нас нет». Ну, странно, в Италии почти в каждом ресторане на русском есть. И в Германии на русском есть, а здесь нет. Я не очень понимаю, что это такое. Или когда Гоголя переводят на украинский. Это тоже странно.

Я не знаю, насколько украинцы – националисты. В России есть проблема с этим, там высокий уровень шовинизма, национализма, отсутствия толерантности к людям другого цвета кожи. В Москве это проблема. И люди приехавшие, условно говоря, гастарбайтеры, чувствуют себя не очень спокойно. Какая ситуация здесь, я не знаю. Поэтому, будем считать, что я не ответил на ваш вопрос.

– Как думаете, почему в наших, интернациональных, в общем-то, государствах бывшего Советского Союза национализм имеет место?

– Это очень серьезный вопрос. Я могу вам только сказать, что когда была Российская империя, то страна не делилась на национальные административные единицы, не было татарской губернии, грузинской губернии и т. д. Такого не было. Вообще не подчеркивалась национальность. Кроме евреев. Там была черта оседлости. Это особое дело, это исторический антисемитизм в России. Но когда к власти пришли советы, то, возможно, в надежде как-то исправить и вернуть какие-то права национальным меньшинствам, решили по-другому это все организовать. Это была идея Ленина и дальше она, конечно, развивалась Сталиным. И страна была поделена именно по национальному признаку. Если кто помнит, тогда во внутреннем паспорте был пятый пункт – национальность. Так постепенно психологически гражданство уступило место национальности в смысле важности.
 
Если вы спросите человека с американским паспортом, который живет в Америке: ты кто? Он ответит, что он американец. И, может быть, добавит, если вы будете очень копать, что ирландского происхождения. Если вы спросите чернокожего француза с острова Мартиника: ты кто? Француз, у него французский паспорт, он это так понимает. Я не знаю, как на Украине, но в России никогда не скажут – русский, если не русский по национальности. А так скажут – татарин, чеченец и т. д. Это разделяет людей, а не объединяет. Подчеркивание национальной принадлежности.

Я вам могу сказать как бывший биолог, что кровь не видит национальности. Если вы возьмете кровь у татарина или у русского и попробуете определить, чья она, вы не увидите. Важна группа крови, а не национальность. Но этот националистический момент очень сильно действует. И ничего не делается, чтобы от этого избавиться. Никаких – ни по телевизору, ни в школе – нет попыток каким-то образом снять этот момент. Поэтому это живет – и живет все больше и больше. И я думаю, что это самая главная проблема Российской Федерации, потому что это стимулирует центробежные силы, а не центростремительные.

На мой взгляд, в России сейчас идет поиск вещей, которые объединят страну. Во время Великой отечественной войны Сталин вернул русскую православную церковь, считая, что она может играть объединяющую роль в войне против немцев, ведь до этого церковь была совсем уже убрана. Сейчас мы тоже видим возвращение русской православной церкви и всего, что с ней связано. И для меня это все – проспект Сахарова, Пусси Райот, Рамазан Кадыров, казаки, нападения на музеи и выставки – свидетельства растерянности и неуверенности, связанной с не очень хорошим пониманием, а как идти дальше и куда идти дальше. Может быть, я ошибаюсь.

Когда я позволил себе оговориться и назвать Государственную Думу государственной дурой, то ведь реакция была ну просто совершенно несоответствующей. Я, конечно, очень гордился, что хотят принять закон моего имени, ведь мало есть людей, у которых есть закон их имени, его так и не приняли, правда. Но ведь это же было удивительно совершенно. Это говорит о большой нервозности. Если ты спокоен и силен, то на эти вещи ты вообще не обращаешь внимания.

– Кого вы бы хотели видеть гостем в своей программе, но в силу каких-то причин не смогли пригласить?

– Ну, я бы хотел Путина увидеть. Я пытался несколько раз, но пока безрезультатно. Я бы хотел патриарха Кирилла увидеть. Это из россиян. Ну, и там есть целый ряд других. Например, Ахмадинежада. То есть, в основном, политиков.

– Как считаете, должны ли быть рамки у свободы слова и у того потока информации, который мы сейчас имеем?

– Где-то в конце 20-х годов один из членов Верховного суда Соединенных штатов Америки высказался примерно следующим образом: человек не имеет право кричать «пожар!» в битком набитом кинотеатре только потому, что он хочет кричать «пожар!». Это ограничение свободы слова? Да. Это ограничение называется ответственность. И вообще, свобода связана, прежде всего, с ответственностью. Самый безответственный человек является самым несвободным. Это раб. У раба нет ответственности. Ответственность у его хозяина. Сам раб не решает ничего. Самый свободный человек – самый ответственный. Он отвечает за то, что он делает, и за то, что он говорит. В этом смысле должны быть рамки. Но только в этом смысле.

А в России больше существует понятие «воля» – что хочу, то и ворочу. И что хочу, то и говорю. И когда говорят, что вы не имеете право кричать «пожар!» в битком набитом кинотеатре – «а я хочу!». А если нельзя, то у меня нет свободы слова… Это понимание свободы слова ни к черту не годится. И не имеет ничего общего со свободой слова.

– Как считаете, вытеснит ли Интернет телевидение и уйдет ли в него вся журналистика?

– Что такое все-таки блоги, Интернет? Это какая журналистика? Это высказывание мнения. Вот что это такое. Может быть мне интересно ваше мнение, может быть нет, но я не получаю из него информации. Это не будущее журналистики. Это совершенно точно. Когда в свое время появилось кино, то все сказали, что театру конец. Они ошиблись. Когда появился телевизор, все сказали, что кино – могила, но тоже не получилось. С Интернетом так же – говорят, что никто не смотрит уже телевидения. Смотрят.

Журналистика останется журналистикой. Да, возможно, что некоторые печатные издания перейдут в Интернет, как журнал Newsweek еженедельный, который был очень известным в Америке, перешел целиком, его больше нет в печатном виде. TIME еще есть, а Newsweek не смог с ним конкурировать. Но это все равно журнал, а не блог. Интернет не вытеснит телевидение. В этом я абсолютно убежден. Я даже думаю, что в будущем нас ждет телевидение, которое уже описывалось в фантастике. Когда у вас дома экран огромный на всю стену, и вы, надев некий аппарат, не только смотрите, но и входите в телевидение, становитесь частью действа, там происходящего.

– Какие общественные явления чаще всего вызывают у вас как у журналиста вопрос «почему»?

– Для журналиста это слово «почему» – самое главное. Это вообще то, чем мы должны заниматься. Мы должны все время спрашивать: а почему? Это первое слово, на самом деле, у маленьких детей. Хорошие родители объясняют или пытаются объяснить, пока не надоест, а потом отвечают «потому!» и отправляют сидеть перед телевизором. Потом этот ребенок приходит в школу, там сорок человек в классе, он тоже начинает спрашивать «почему?», но учительница говорит: «Будешь спрашивать «почему?» – вызову родителей. Сиди и молчи». А потом он выходит из школы в общество и снова начинает задавать свое «почему?». В основном в адрес власти, и это ей совсем не нравится. Это наше дело – спрашивать: почему? И я спрашиваю это по множеству, по множеству поводов.

Вообще, мне кажется, что наша функция – функция сторожевого пса, который лает. Мы ничего не решаем, мы же не власть в этом смысле. Но мы можем обратить внимание всех, в том числе и власти, ведь она сама не скажет, и общества, на непорядок, и спросить: а почему? Зачастую власть, особенно у нас, отвечает: а потому! И вот здесь надо сказать: нет, так не пойдет, это не ответ.
 
Если в вас не сидит вот это удивление, иногда с оттенком возмущения, по-разному, то в какой степени вы журналист – это вопрос. Потому что это стремление должно быть совершенно естественным.

– Если бы к вам пришел инвестор и предложил создать собственный телеканал, каким бы он был?

– Я бы отказался, потому что я никакой не руководитель, я никогда не хотел руководить. Я все-таки журналист. Но хотел бы увидеть, конечно, общественное телевидение, которое я считаю крайне важным, и которого не существует в России и, насколько я понимаю, не существует на Украине. Это такое телевидение, которое не зависит от власти и не нуждается в рекламе. Оно существует в 54-х странах, если я не ошибаюсь. А финансируется оно в разных странах по-разному, но это не так важно. Не это делает его общественным. Общественным его делает то, что у него нет хозяина. И это крайне важно. А у нас, в России, создали общественное телевидение с таким посылом, что главного директора снимает и назначает президент страны. Какое же это общественное телевидение? Это государственное. И ничего из этого не получится. Я это говорил много раз публично в присутствии и отсутствии руководства.

– Вы действительно говорили о том, что намерены покинуть Россию?

– Я неоднократно говорил, что Россия – не мой дом. Это не хорошо и не плохо. Дом – это что-то такое, что состоит из множества мелочей, из поведения людей, из того, как они ходят, улыбаются, здороваются или не здороваются, как они едят, что они едят. Это возникает в результате того, как ты жил и где ты жил. У меня два дома: город Нью-Йорк, конкретно, не Америка, а именно город Нью-Йорк, и Франция. Там я себя чувствую дома. Не на 100%, потому что моя жизнь все время меня выдергивала оттуда, поэтому полного ощущения дома у меня нигде нет, но там – больше, чем в России. И я никогда этого не скрывал.
 
Ну, правда, когда я приехал, мне было 19 лет только, я очень хотел быть русским, я мечтал, чтобы меня считали русским, своим. Но мне давали понять неоднократно, что я – не свой. И, в конце концов, я согласился с этим. Это правда. Ну, нет, ну, что делать? Поэтому то, что меня держит в России – прежде всего и главным образом – это, конечно, работа. Я очень счастлив в своей работе. У меня такое положение тут, которого не будет ни во Франции, ни в Америке. Это совершенно очевидно. Поэтому, если я не смогу больше работать, если мне не дадут работать, то не исключено, что я уеду. Это я говорил. Но так, никаких планов, как вы выражаетесь, покинуть Россию, у меня нет. Я просто говорил, из-за чего я мог бы уехать.

Анастасия Береза,
УНИАН

Share.

Comments are closed.