Владимир Зельдин: «Для актера удача важна не меньше, чем талант»

0

Знаменитому артисту исполняется 95 лет

Он счастлив, что вся его жизнь была связана с актерством, потому что самую большую радость Зельдину всегда приносила игра на сцене. Хотя в профессию эту его привел случай.

Мечтал о балете

Владимир Зельдин родился 10 февраля 1915 года в Козлове, городке, который ныне называется Мичуринск. «Это город антоновских яблок, очень уютный, провинциальный, мощеный булыжником, – рассказывает Зельдин. – Помню огромный собор на площади, который посещался прихожанами. Помню дом, который мы снимали: двухэтажный с большим садом. Мы жили с родителями на первом этаже. Столовая, детская и комната родителей. Во время революции началась неразбериха: банды Махно брали город, сдавали его, уходили, приходили».

Позднее семья переехала в Тверь, где отец Зельдина, известный музыкант и дирижер, организовал музыкальную школу, которая и поныне существует. Он устраивал концерты, приглашал выдающихся музыкантов из Москвы, Владимир часто ходил на все эти выступления. Кроме того, Зельдин с самого детства влюбился в кино: «В нашем тверском клубе показывались самые разные кинокартины. Например, “Леди Пикфорд” и другие. Стоил поход пять копеек, и это было такое счастье: пойти в кино! Там же в клубе, на большой сцене, шли различные антрепризы. Я помню, как смотрел спектакли “Отелло”, “Ревизор”, “Проделки Скапена”. И все это потому только, что папа выступал со своим оркестром в антракте и перед началом представления в оркестровой яме. Надо сказать, что музыка оркестра, играющего перед спектаклем, ничего общего с постановкой не имела. Папа дирижировал Чайковского (“Евгения Онегина”), а когда открывался занавес, начинался, например, “Ревизор”. Мне в 5-6 лет все это было интересно, но не более того: ряженые и разукрашенные люди разговаривали на сцене. Актером я никогда не хотел стать. Да и отец тоже был категорически против этой профессии, так как знал, что она связана с конкуренцией, завистью, с богемной жизнью, атрибутом которой являются выпивки».

Так что актером Зельдин стал до известной степени случайно. И поступать-то хотел не в театральное, а в хореографическое училище при Большом театре, но его не приняли. Сказали, что у Владимира чересчур слабое сердце. Сейчас Зельдин над этим смеется, потому что те нагрузки, которые позднее получал его герой Альдемаро в знаменитом спектакле «Учитель танцев», не идут ни в какое сравнение с занятиями в хореографическом училище».

«Меня вызывали на Лубянку и потребовали сдать оружие»

После смерти родителей Зельдин получил аттестат и поступил на завод учеником слесаря. Работа ему совершенно не нравилась, и тогда в судьбу Владимира вмешался случай: однажды Зельдин увидел объявление о наборе актерского курса в мастерские при театре имени МГСПС (спустя много лет он станет театром имени Моссовета). Он просто решил зайти из любопытства, причем совсем не готовился к экзаменам. Каково же было его удивление, когда он увидел свою фамилию в числе немногих счастливцев, принятых на учебу.

«О студенческих годах вспоминается, как с курса то один, то другой человек неожиданно исчезали, – говорит Зельдин. – Неосторожно рассказанный анекдот мог послужить причиной путешествия в места отдаленные. Уже существовали осведомители. Но ощущения страха не было. Было непонимание: и верилось, и не верилось. Кстати, меня однажды тоже вызывали на Лубянку, потребовали сдать оружие. Оружия не было, меня долго мурыжили, но потом отпустили. Страху я тогда натерпелся! В институте на сообщение о расстреле Тухачевского и вовсе разводили руками. Но большинство политических событий из-за отсутствия объективной информации воспринималось как позитивные для страны явления. Хотя я не был ни пионером, ни комсомольцем, ни членом партии. Меня приглашали, но у меня было убеждение, что человек, занимающийся творчеством, должен быть свободен от всяческих рамок, уставов, партийных постановлений. А о карьере я никогда не думал».

Яркой страницей периода студенческой жизни для Зельдина были занятия в Манеже имени Буденного, куда его кто-то устроил по дружбе. «Я вообще люблю верховую езду, – признается актер. – В нашей группе занимались Вася Сталин и сыновья Микояна. Очень симпатичные ребята. У Васи Сталина были такие смешные веснушки. Он приходил в манеж в военной фуражке, гимнастерке и сапогах. Очень был скромный парень. Но папа за ним не приезжал в Манеж, Сталина я видел только на Красной площади, на трибуне».

В Москве Зельдин долгое время жил в коммуналке. Рядом с его домом на Красноказарменной улице располагались пехотная школа, артиллерийское училище, и школа «Выстрел» – все это в зданиях петровских времен. Зельдин и его родня занимали огромную комнату, в соседней жил дворник с большой семьей, дальше длиннющий коридор, и – другие жильцы. «Наша комната была со сводами, стены у нее толщиной в полтора-два метра, а окна выходили на парк Лефортово, – вспоминает актер. – После смерти родителей мы остались жить там вдвоем с сестрой. И нас тут же уплотнили: комнату разделили брезентом. В одной половине поселили нас, в другой – семейную пару рабочих и их родственницу. Но, несмотря на тесноту, у нас и с ними не было никаких конфликтов, жили дружно, разговаривали всегда очень тихо. А телевизора не было. Роскошью считался приемник, и он у нас был! Из мебели – стол, венские стулья, две кровати. Свой первый костюм я купил, уже будучи в театральном училище. До этого у меня была только ветхая куртка и брюки. Денег не было, но нас с сестрой это не очень тяготило – мы  были заняты другим. Например, театром».

«Настоящий горец»

Некоторое время Зельдин служил в Центральном театре транспорта, там его и приметили члены съемочной группы картины «Свинарка и пастух». «Сценарий фильма, это ведь, по сути, сказка, – говорит Зельдин. – Там должен быть романтический герой, неприземленный, небытовой. А поскольку в театре я играл роли любовников, включая Фердинанда, героя “Комедии ошибок” Шекспира, режиссер Пырьев и начал со мной работать. Были пробы, но поначалу со мной договор не заключали.

И тут произошел интересный эпизод. Как известно, фильм “Свинарка и пастух” начали снимать с конца – с заключительных сцен: Мусаиб приезжает в северную русскую деревню, а Глаша уже под венцом. Он говорит: “Здравствуйте, Глаша”. Крупные планы, лица. Эти сцены засняли. На просмотр Пырьев пригласил в зал всех женщин – участниц массовки, костюмерш, реквизиторов. Показав эпизод, режиссер спросил, нравится ли герой, вызывает ли симпатию. Ответ был утвердительный, что, по сути, и было утверждением меня в роли. После этого со мной заключили договор, и началась работа над фильмом. Я верю в судьбу. Но помимо таланта, одаренности в актерской профессии нужно чуть-чуть везения».

Именно этот фильм спас Зельдину жизнь, как считает сам актер: «Мои сверстники, одногодки перебиты, мне было 26 лет в 1941 году. Иван Пырьев стал снимать картину на Домбае еще до войны. Мы уже должны были из Кабардино-Балкарии возвращаться домой, а тут – война. Все в шоке. Разумеется, съемочная группа распалась, все мобилизовались в военные школы. А потом неожиданно вышло постановление правительства “продолжать съемки”, так как картина несла большое идеологическое звучание, и всем мужикам дали бронь».

После съемок Зельдин почувствовал себя настоящим горцем, его все потом принимали за грузина. Стоило актеру прийти на рынок, как торговцы, узнав его, тут же угощали фруктами. Но все же огромное своей славы он не чувствовал – из-за войны премьеры фильма как таковой не было, съемочная группа на сцену не выходила. Да и к Пырьеву отношение было среди кинематографистов неоднозначное: некоторые принимали картину, некоторые нет.
Говорят, что у Пырьева был очень сложный характер, и Зельдин с этим полностью согласен: «У него было много врагов и много друзей, но он был удивительно смелым человеком, достаточно эрудированным, прямым, умеющим выступать. Никаких дипломатий, рубил с плеча правду-матку. Пырьев умел привлекать к себе людей, это был человек большого обаяния. Ко мне он всегда относился с огромной теплотой, так как это было мое первое погружение в мир кино. Никогда на меня не кричал».

Хотя конфузы в их общей работе, конечно же, были. «Помню, как в Белом зале Дома кино мы писали песню “Хорошо на московских просторах”, – рассказывает Зельдин. – Пульт, микрофон, дирижер. Вступает оркестр, и я, молодой и зеленый, думаю: “Как же я смогу перепеть эту мощь?!” И как заору в микрофон во всю глотку. И вдруг вижу: из зала на меня бежит Иван Пырьев. Я испугался, что он меня сейчас убьет, сжался весь. А он, мгновенно оценив ситуацию, очень тихо так спрашивает: “Володя, а чего ты так орешь? У тебя же микрофон есть!”»

«Женщина – это стержень нашей жизни, соль земли»

В кино Владимир Зельдин частенько обходился без дублера. Так, в первой же картине «Свинарка и пастух» в знаменитой сцене погони, когда конь летит по отвесной горной дороге, Зельдин снимался сам. А в картине «В квадрате 45» актер прыгнул с парашютом, хотя до этого ни разу не пробовал. Говорит, что было, конечно, страшновато.

Зельдин не пьет алкогольных напитков и не курит, застолья дома не устраивает, да и вообще не очень их жалует, как сам говорит – не любит объедаться. Хотя, рассказывая об одном из самых ярких впечатлений в своей театральной жизни – премьере «Учителя танцев» в 1946 году, добавляет, что не менее ярко запомнилось и то, что для всех участников были организованы бутерброды с настоящей колбасой. Пришлось задействовать все свое актерское мастерство, чтобы есть лениво, не торопясь. Но с той поры прошло немало времени, и потом уже каждый свой спектакль в театре Российской армии актер играл на голодный желудок – по балетному принципу.

Пять лет назад, в канун празднования своего 90-летия Владимир Зельдин исполнил свою давнюю мечту и сыграл Дон Кихота в спектакле «Человек из Ламанчи». «Мне кажется, у меня многое совпадает с этим характером в отношении к человеку, к понятиям человечности, доброты, сострадания, – говорит артист. – Я сам прошел довольно-таки сложный путь, мое поколение, во всяком случае. У меня рано умерли родители, мне их очень в жизни не хватало, но великолепная сестра меня любила и опекала. Я всегда чувствовал ее искреннюю любовь и очень ей благодарен. Но человек, в сущности, всегда одинок. Помощником своим я могу назвать свою жену, Иветту Евгеньевну Капралову. А так, друзей, тех, кому я мог поведать душевные тайны, у меня никогда не было».

С Иветтой Зельдин познакомился, когда ему было уже под пятьдесят: «В союзе кинематографистов существовал отдел “Бюро пропаганды”. Моя будущая супруга в ту пору окончила факультет журналистики МГУ. Она редактировала концерты: приглашала авторов – Гришу Горина, Юрия Визбора, Аркадия Арканова, устраивала свободных от съемок артистов для участия в этих концертах, давая людям подработать. Вот так и познакомились».

Кстати, Зельдин всегда признавался, что ему нужно состояние влюбленности, чтобы играть на сцене, однажды он даже не смог репетировать один спектакль – там в ролях были одни мужчины. «Женщина имеет преимущество перед мужчиной. Потому что она – Женщина, – говорит актер. – Когда Иосифа Бродского спросили, что такое женщина, он ответил: “Это – чудо природы”. Я абсолютно с ним согласен. В моем понимании, женщина должна, прежде всего, быть женственной. Я не понимаю женского культуризма и поднятия штанг. Какие-то вещи женщине просто противопоказаны из-за ее физиологического строения. “Женщина – это душа мужчины, – говорит мой Дон Кихот, – его слава. Яркий луч, озаряющий его путь”. Женщина – это стержень нашей жизни, соль земли».

Со своей женой Зельдин живет в небольшой квартире неподалеку от театра, где играл много лет. «Единственная у меня была мечта – иметь свой кабинет, письменный стол, где я могу спокойно сидеть, работать. Но этого так и нет, – говорит актер. – В основном, работаю на кухне, когда все спят. Да, я живу по Сервантесу. Мне он очень помогает жить. Поэтому всем пожелаю его строчками: “Мечтать! Пусть обманет мечта. Бороться, когда побежден. Искать непосильной задачи и – жить до скончания времен!”»

Подготовила Лина Лисицына
По материалам «Вечерняя Москва» , KM.ru,

Поделиться.

Комментарии закрыты