Александр Городницкий: «Время найти Атлантиду еще не пришло»

0

Его имя у многих прочно ассоциируется с авторскими песнями. Он – бард из поколения шестидесятников, того, к которому относятся Визбор, Галич и Окуджава. А еще Городницкий – ученый с мировым именем, участник более 20 экспедиций в различные районы Мирового океана.

– Александр Моисеевич, как вышло, что вы стали геологом? Ведь таковых в вашем роду не было.

– Я увлекался историей и литературой, писал множество наивных юношеских стихов, но понимал, что все эти увлечения никуда не приведут. Геологией никогда не интересовался, не имел даже понятия об этой специальности. Но меня привлекал образ жизни геолога, который у меня ассоциировался со свободой. Мне казалось, что геолог — это по определению настоящий мужчина, который ничего не боится и постоянно закаляет свои тело и дух в борьбе с трудностями. Таким я жаждал быть и потому отнес документы в приемную комиссию Ленинградского горного института, где просил зачислить меня на геологоразведочный факультет.

После учебы я сначала я попал на практику в Душанбе, где меня обучили работе с радиометрами и отвезли в горы, в поисковый отряд. Так началась моя экспедиционная жизнь. Состояла она из каждодневных изнурительных маршрутов по горам Гиссарского хребта, целью которых было геологическое картирование и поиски урана. Ходили по двое — геолог и геофизик с радиометром для поисков радиоактивных аномалий.

– После студенческой практики вы много лет работали в НИИ геологии Арктики, почти 20 лет занимались исследованиями Крайнего Севера. Основной целью был опять же поиск урана?

– Поначалу да. Помню, как ликовал, притащив домой выданное мне на институтском складе «полное обмундирование». Особую гордость вызывал настоящий кавалерийский карабин с двумя обоймами патронов. Казалось: ну вот, началась моя настоящая мужская жизнь!

– Ну а уран-то вы нашли?

– Нет, и не мог: не было его там. Когда это стало ясно, меня подключили к геологической съемке: выдали молоток, компас, карту и вместе с другими геологами забросили в съемочные маршруты. Вот тут-то я понял, что Средняя Азия со всеми ее опасностями — рай по сравнению с этими краями.

– Именно на Севере вы стали писать песни?

– Я увлекся сочинительством еще во время учебы в Горном институте. Тогда была мода на студенческие спектакли, и к одному из них мне предстояло написать тексты для песен, а музыку взялся сочинить недавний выпускник геофизического факультета, молодой композитор Юрий Гурвич. Я названивал Гурвичу чуть ли не каждый день, но он говорил, что музыка еще не созрела. Наконец, Гурвич разродился. Глядя на испещренный нотами листок, я, совершенно не знавший нотной грамоты, понял, что прочесть этого ни за что не смогу. Поехал к исполнительнице. Глянув на листок, она испуганно заявила, что исполнить такую сложную партию не сможет. Как быть? Комсорг заявил: «Ты эту кашу заварил, ты и расхлебывай!» Я, просидев всю ночь, наутро придумал нехитрую мелодию, принес ее в институт, и певица ее тут же легко напела. Так получилась моя первая песня «Геофизический вальс».

– У вас возникали потом проблемы с цензурой?

– Регулярно. Поначалу это вызывало у меня недоумение. Как-то в одном из своих первых морских рейсов я написал веселую песенку, которую тут же начали петь матросы. Однако замполит петь песню запретил, листок со словами изъял, а меня вызвал на разнос. Суть претензии сводилась к словам песни, указывающим на то, что у женщины есть грудь. «Это намек на секс, — возмущался замполит. — В нашей женщине главное не грудь, а моральный облик!» Когда я понял, что он не шутит, мне тоже стало не смешно.

– Как вышло, что вы, сухопутный геолог, стали вдруг моряком и отправились покорять Северную Атлантику?

– Дело в том, что в начале второй половины 20-го столетия стало окончательно ясно, что все или почти все, что плохо лежит на суше, геологи уже нашли. А морская геофизика у нас тогда сильно отставала. Руководитель отдела геофизики нашего института Раиса Деменицкая пробилась на прием к самому высокому военно-морскому начальству и убедила его в необходимости поставить геофизическую аппаратуру на военные океанографические суда. Так я в составе первой геофизической группы оказался на борту одного из двух крупнейших в мире парусников «Крузенштерн».

– Почему решили искать Атлантиду на дне морском?

– Началось все с фотографии. В 1973 году сотрудник Института океанологии Маракуев сделал серию подводных снимков вершины горы Ампер. На некоторых из них под слоем песка явственно просматривались вертикальные гряды, похожие на стены древнего города. Фотографии облетели страницы газет и журналов, и древняя легенда ожила. Платон когда-то описал Атлантиду очень подробно, и я уверен, что он ее не придумал.

– Но ведь Атлантиду не нашли.

– Значит, время Атлантиды пока не пришло. Первая попытка проникнуть в тайны горы Ампер, где, по моему мнению, могли прятаться следы Атлантиды, была предпринята в 1982 году. Но тогда бушевал шторм, и погружаться было опасно. Мы решили опустить на стальном тросе водолазный колокол с тремя акванавтами. Увидеть в этом кромешном аду ничего было нельзя, зато ударом откололось несколько кусков породы, и руководивший погружением Николай Ризенков, чтобы не возвращаться с пустыми руками, схватил один из них. Этот «кусок Атлантиды» потом снимали для самых разных газет.

Через год на спускаемом аппарате «Аргус» довелось спуститься и мне. Мы взяли пробы пород с таинственных скал, сделали множество снимков, набросков. Через несколько дней состоялось бурное заседание научно-технического совета. Резюме оказалось печальным: как ни заманчива идея Атлантиды, рукотворное происхождение всех этих образований было напрочь отвергнуто. Прозвучало заключение: «Сегодня выносится смертный приговор Атлантиде». «Ничего подобного, — заметил я, — речь идет только о стенах на горе Ампер». Это означает, что следует искать в другом месте.

Наталия Лескова,
«Итоги»

Поделиться.

Комментарии закрыты