Александр Ширвиндт: «Как можно “пересатирить” Жириновского?»

0

Он утверждает, что его внешность обманчива, отказывает себе в остроумии, обходясь скромным «я находчивый». И говорит, что бабником его сделало кино, а в жизни Ширвиндт уже много лет живет в браке с Натальей Белоусовой.

«Пошто, мужики, зазря по степу мыкаемся?»

Кем мог стать мальчик, у которого мама работала в филармонии, а папа играл в оркестре Большого театра? Конечно, музыкантом! Ширвиндт и в детстве учился в музыкальной школе, а сейчас играет на скрипке для себя, родственников и соседей. Потому что после пятого класса из школы его попросили: «К музыке не пригоден». Еще из него не вышел танцор, хотя он с удовольствием посещал школу бальных танцев. Тогда Ширвиндт направился в театральное училище. Хотя многие друзья от такого шага Шуру отговаривали. Аргумент у них был железный: куда ты в артисты идешь с такой фамилией, кто ее выговорит?

Конечно, Александра еще в школе постоянно называли как-нибудь иначе. Даже в грамотах, которые пионер Шура Ширвиндт получал за успехи в общественной работе, было написано то «Шервенуто», то «Шервант», то даже «Сервал». Когда же спустя несколько лет знакомый режиссер пригласит молодого артиста участвовать в театральном обозрении, Александр услышит: «С такой фамилией – это утопия». И там он будет выступать под фамилией «Ветров» – единственный раз в жизни возьмет псевдоним.

Сценическая же карьера началась у Ширвиндта в спектакле по пьесе Салынского. Там он изображал простого русского мужика и говорил всего одну фразу, но какую! «Пошто, мужики, зазря по степу мыкаемся?» Сам Ширвиндт сегодня уверяет, что в зале в эти минуты стояла тишина, но и только. Это была единственная роль, где Александр играл человека из народа. А так он помимо лордов и сэров еще часто почему-то играл меньшевиков. Как говорит сам артист, кто-то решил, что типичный меньшевик – это он в пенсне. Большевика сыграл один раз, да и то отчего-то в гробу. С тех пор утверждает, что человек он глубоко аполитичный и на митинги и площади не ходит, писем не подписывает, счетов ни с кем не сводит, хотя мнение свое имеет. И с выводами не спешит, а сначала думает, наблюдает, оценивает.

«Мне приходилось в жизни если не рисковать, то принимать решения, – рассказывает Ширвиндт. – Например, за свою жизнь я работал в трех театрах. Первым был Театр Ленинского комсомола. Я работал с великим режиссером Анатолием Эфросом. Потом его оттуда выгнали со скандалом. И мы — 10 человек — вереницей ушли вместе с ним на Малую Бронную. Потому что он режиссер, потому что он потрясающий, а там до прихода Захарова оставалось болото. Из Театра на Малой Бронной я ушел в Театр сатиры, куда меня переманили, кстати, тот же Захаров, Миронов и Державин. И опять же, сколько было всегда полемики: вы предали Эфроса! Это ерунда собачья, никого я не предавал, мы оставались друзьями до конца его жизни. Просто он как большой художник был страшно влюбчив в актеров. И так получилось, что у него появились другие влюбленности — замечательный Казаков, и Даль, и Гафт. Тут-то и замаячил Театр сатиры. Веселый театр, а к юмору я всегда был приспособлен. И я ушел. Опять — поступок. Огромный риск. Муки, решения, сомнения. Но если на что-то не решаться, так можно просидеть где-нибудь там в одной норе всю жизнь».

Голый Шариков и спасшаяся Каренина

В Театр Сатиры Ширвиндт пришел в 1970 году, а 30 лет спустя был назначен его художественным руководителем. За все это время в труппе было немало изменений. «Станиславский говорил, что театр жив 10 лет. Это срок от создания до “умирания”, – поясняет Ширвиндт. – Сначала театр возникает на почве единомыслия, студийности, все на равных. Потом становятся заметными талантливые и не очень, выделяются лидеры. И все, и кончается атмосфера этого “колхоза” милого. Возникают интриги, табель о рангах, появляется театр в самом гнилом смысле этого слова. Поэтому нужно успеть за 10 лет создать что-то новое, необычное.

Что касается нас, то Театру Сатиры через год будет 90 лет – это страшный срок для творческого коллектива. Это старость. Театр пережил столько эпох. Он появился в 24-м году, было бурное время: Маяковский, обозрения масс. Потом постепенно сатира как явление существовать в стране не могла. Я тут вспомнил, у покойного Плучека, который руководил театром более 40 лет, было закрыто 11 спектаклей. В то время были популярны так называемые аллюзии, “фиги в карманах”. Это то, чем занималась в советское время вся сатирическая ипостась. Если ставили “Ревизора”, то обязательно намекали, что это не городничий, а секретарь Обкома».

Сейчас же все изменилось в смысле дозволенности. «Облекать, например, в сатирическую форму заседание Думы – это утопия, – заявляет Ширвиндт. – Как можно “пересатирить” Жириновского? Это наглядный пример безнадзорного талантливого абсурда. Самое страшное – никто ничего не пишет. Мы-то мечтали, что когда кончится застой, то все наши великие драматурги вынут из дачных письменных столов что-то неслыханное, запретное. Никто ничего не вынул. Так что в этом плане рост, к сожалению, определяется рынком. Ходят зрители – растем, не ходят – погибаем».

Во времена молодости Ширвиндта в Москве было 19 театров. Сейчас — больше 400. Везде антрепризы, бесконечные шоу, гастролеры. «Конечно, сегодня выжить большому мастодонту типа нашего, академического репертуарного театра, непросто, – говорит артист. – Имеется 1250 мест в большом зале и 150 — на малой сцене. Это 1400 зрителей каждый вечер! Хотелось бы, чтобы театр был тонким, мягким, интеллигентным, но, учитывая сегодняшние вкусы, поневоле думаешь: на что пойдут, на что не пойдут. Например, вот наш спектакль “Таланты и поклонники”. Его поставил замечательный режиссер Борис Морозов. Замечательные актеры, замечательное оформление. И спектакль тонкий, нежный, абсолютно хрестоматийный Островский. Не хотят. Современному зрителю нужно другое. Был я в Нижнем Новгороде, там шло “Собачье сердце” и Шариков бегал голый. Совсем голый. Нижний Новгород, конечно, не Москва развращенная. И что? Скандалы, крики. Но вал! Голый Шариков!»

Ширвиндту тоже однажды предложили пьесу про… Вронского нетрадиционной ориентации и Анну Каренину, которая спаслась, а не погибла под поездом. Он не выдержал, поинтересовался, что значит «спаслась»? Ему рассказали, что поезд не до конца раздавил. Ладно, сказал, а кто играть будет? «Ольга Аросева», – услышал в ответ. Удивился: мол, Аросева немножко не в возрасте Карениной. И был сражен ответом: «А она все равно будет в гипсе, там не видно будет». Смеялся Ширвиндт, смеялся, но пьеску, мягко говоря, послал. Правда, говорят, ее потом в другом московском театре поставили, где к классике относятся не так трепетно.

«Рано или поздно генетика свое возьмет»

Уже 50 лет Ширвиндт преподает в Щукинском училище, среди его бывших учеников – талантливые актеры Андрей Миронов, Алла Демидова, Леонид Ярмольник. «Ужас в том, что многих из них уже нет в живых, – сокрушается артист. – Нет Андрюши Миронова, Наташи Гундаревой. Когда дети умирают раньше родителей – это катастрофа. Тут как-то в прошлом году наш молодой ректор Князев выкопал где-то в кадрах, что у меня 50 лет преподавательской деятельности и в институте устроили праздник. Пришли ученики. Был покойный ныне Саша Пороховщиков, у него как раз тогда с ногами было плохо – он пришел на двух костылях. Это зрелище, конечно, страшное. Сидишь и думаешь: “Если это ученики, как же выглядит со стороны педагог?”»

Он с нежностью и грустью вспоминает о друзьях, которых уже нет. Круг близких людей с годами сужается и сужается. И свою боль и тоску Александр прячет за шутками и показной раздражительностью. Надоели, мол, мне вопросы о Державине – тоже старинном, верном друге. Ширвиндт ворчит: четыреста лет уже спрашивают, спрашивают. «Почему Державина вчера с вами не было?» «Потому что у него другая семья», – рычит Ширвиндт. Но друзей не приобретают, а Александр дружить умеет.

Он вообще ни друзей не меняет, ни привычки. Поздно меняться в таком возрасте, говорит, надо следовать однажды выбранным правилам. Все так же всем местам за границей предпочитает, по собственным словам, «лица родных комаров». Все так же любит раннее утро, пока все спят. Правда, все же одной привычке изменил: рыбалке. Рыбы, говорит, не стало.

А в Щукинском студенты Ширвиндта такие же, как и раньше: кто-то талантлив, кто-то не очень. «Молодежь – она всегда одна и та же, время только меняется, – говорит актер. – И вопрос выбора перед молодыми всегда стоял и стоит очень остро, потому что очень мало людей к концу школы точно знают, кем они хотят быть. Даже в том, что касается театральных институтов: очень мало встречал молодых людей, которые мечтали об этом сызмальства. Выбор определяли родители. Потому что школа — это вещь очень сложная. При нынешней загрузке, при нынешнем метании в методах преподавания, это все рушится куда-то в такую пучину. Если не воспитывать личностей, все погибнет.

По большому счету я считаю, что, кроме генетики, ничего не существует. Рано или поздно генетика свое возьмет. Помню огромную полемику в газете “Советская культура” — настоящий месячник борьбы с детьми актеров. “Актерские детки” — так было написано — учатся, а где-то в далеких Сибирях сидят гениальные Гундаревы, Мироновы, Папановы и не могут пробиться, потому что все места заняты. Безобразная была полемика. Я так и не понял тогда, почему хлеборобы, металлурги, шахтеры — это династии, а вот актеры — это “детки”. Однажды бабушка моей супруги написала Льву Толстому: “Лев Николаевич, что такое воспитание и как воспитывать детей?” И он ей ответил: “Будь идеальной сама, и у тебя будут идеальные дети. Вот и все воспитание”. Это письмо до сих пор хранится в архивах нашей семьи».

«Вся жизнь моя прошла по проходным дворам»

Сын самого Ширвиндта, Михаил, тоже учился в театральном, однако потом все же предпочел телевидение. А супруга Александра, Наталья, работала архитектором. Артист встретил ее еще в молодости, когда каждое лето проводил на даче в Подмосковье, свадьбу сыграли после института. В те годы Ширвиндт писал своей супруге письма, которые нынче легли в основу его новой книги «Проходные дворы биографии». «В книге нет ни одной фотографии, кроме испуганного лица на обложке, – говорит Александр. – Вместо иллюстраций опубликованы грамоты, удостоверения, награды, протоколы собраний и худсоветов. Новая книга – это, на самом деле, не скрупулезное пересказывание моей жизни, а чехарда воспоминаний, проходные дворы биографии. Именно от названия и возникла идея написать книгу. Вся жизнь моя и людей моего поколения прошла по проходным дворам – можно было войти на Сретенке, а выйти к Химкам. Сейчас же всюду шлагбаумы. Вот этот переход от проходных дворов к шлагбаумам и есть суть моего пути в этой книжечке».

«Проходные дворы биографии» – третья книга Ширвиндта. До этого были изданы – «Былое без дум» и «Schirwindt, стертый с лица земли». Александр признался, что на этом его пробы на поприще литературы будут закончены. В кино он в последние годы тоже редко играет, свое время посвящая театру и преподаванию, остроумным шуткам на сцене. «Я оптимистичный человек, но не оголтело, – говорит о себе Ширвиндт. – Чем отличается пессимист от оптимиста? Тем, что пессимист говорит: “Всё, хуже уже не будет”. А оптимист говорит: “Будет!” Сложно отгородиться от жизни. Я в метро не езжу, не хожу по магазинам и не смотрю на народ. Но и не обязательно ездить в метро, чтобы понять настроение населения. Его видно и из окна.

И все-таки хочется быть хоть и вялым, но оптимистом. Потому что если все время смотреть чернуху или выходить на улицу и видеть пробки, то что? Никакой потенции для творчества не будет существовать! Лучше все-таки это как-то в себе ограничивать, дозировано пускать в свое существование. И тогда будешь в жизни видеть больше хорошего».

Подготовила Лина Лисицына,
по материалам «Звездный бульвар», «Вести», Cultradio.ru, M24.ru

Поделиться.

Комментарии закрыты