Анатолий Эфрос: трагедия Мастера

0

Анатолий Эфрос – эта целая эпоха русского театра. И каждому, кто хоть раз столкнулся с режиссером в жизни, есть что вспомнить, чем поделиться, что рассказать.

«Артистка в красных чулках»

Эфрос родился летом 1925 года. Он с детства интересовался театром, много читал о Станиславском и о его спектаклях. А в 1944 году и сам поступил на режиссерский факультет ГИТИСа, после чего его пригласили сначала в Рязанский театр, а затем и в Центральный детский. «Первое мое впечатление от папиного спектакля – это “Цветик-семицветик”, – вспоминал сын режиссера, художник Дмитрий Крымов. – Я помню Дурова на тросике, летающего над сценой и втыкающего какие-то цветочки в пол с высоты, как дротики».

После того, как Эфрос сделал популярным Центральный детский театр, он получил назначение в «Ленком». Работу режиссер начал с отсмотра текущего репертуара и спектаклей, которые репетировались. Сергей Штейн ставил тогда «До свидания, мальчики». Говорят, Эфрос разнес его в пух и прах, но сказал, что из всего действа ему понравилась артистка Ольга Яковлева. «На самом деле все было так: я там не играла, репетировала другая актриса, – вспоминала Яковлева. – Потом меня вызывает Сергей Львович Штейн, говорит: “Будешь показываться Эфросу”. “Но я же не репетировала. Не буду”. Пришел Эфрос. Все нервничают, а мне нервничать нечего, я даже текста не знаю. Я вбегала, выбегала, хохотала. Когда закончился показ, мы сели и ждем, что он скажет. Он говорит: “Мне, в общем, понравилась эта артистка в красных чулках, в юбке в складку. Ну, если это можно назвать понравилась. Она вообще взволновала меня. Конечно, если это можно назвать волнением. А вообще-то мне все время хотелось, чтобы вот эти все ушли, а она пришла”».

Яковлеву стали называть любимой актрисой Эфроса. «Человеком он, конечно, был сложным, но общение с ним было легкое, – рассказывала Ольга Михайловна. – Тогда Товстоногова боялись, Гончарова боялись, Любимова боялись – размажет по полу. А Эфроса не боялись, и если бы была другая жизнь, все равно меня очаровал бы именно этот режиссер. И никакой другой. Ну что можно было понять в театре, когда тебе только двадцать один год? Но когда у нас в “Ленкоме” появился Анатолий Васильевич и заговорил своим языком, странно шмыгая носом, причесываясь двумя пальцами, то театр стал очень ясным и очень веселым занятием».

Счастье репетиций

Эфрос был необычен работой с актерами, отношением к литературе, самому спектаклю. С ним было настолько интересно работать, он так завораживал процессом творения спектакля, что само действо спектакля превращалось в жизнь, а после многие актеры не могли работать с другими режиссерами и не могли простить Эфросу его невнимания впоследствии. Хотя это удел всех режиссеров – кому-то дать роль, кого-то оставить без работы, кого-то считать «своим» актером, а кого-то не замечать. Анастасия Вертинская говорила о творчестве с Эфросом так: «Мы все вместе были вовлечены в какую-то увлекательную игру. Так незаметно режиссура Анатолия Васильевича проникала и растворялась в нас».

Александр Калягин рассказывал, что мечтал поработать с одним из самых талантливых и удивительных режиссеров еще в студенческие годы, когда он ходил на открытые репетиции Эфроса в Центральный детский театр. И позднее, работая с Юрием Любимовым и Олегом Ефремовым, Калягин время от времени ловил себя на мысли попытать счастья и показаться Эфросу. Первая встреча состоялась неожиданно, когда Анатолий Васильевич пригласил его на роль Гамлета в телеверсии пьесы Шекспира. «Это было нечто невероятное, из ряда вон выходящее, – вспоминает Калягин. – Ну, как если бы тебе позвонил сам Господь Бог и предложил первую роль мирового репертуара. Эфрос был для меня театральным богом. А тут он звонит и говорит: «Гамлет!» Я так прижимал трубку к уху, что пот тек, я что-то мычал. Повесив трубку, отойдя от телефона, начал сомневаться: а не пригрезилось ли мне это всё — звонок Эфроса! Гамлет!

Гамлета я так и не сыграл. Но вот сейчас об этом даже не жалею. Наверное, так и надо было: не сыграть эту роль, а испытать счастье тех репетиций. А репетировать с Эфросом для меня было именно счастьем. Бывает, что мужчина встречает женщину и говорит: я вас ждал всю жизнь! Так у меня было с Эфросом. В моем отношении к нему была влюбленность. Мне все в нем нравилось: как он складывает губы, как жестикулирует, как смахивает слезы. В этом смысле я, наверное, самый счастливый человек, счастливее его многолетних учеников, потому что в его присутствии я ощущал не только радость творчества, но и биологическую радость от присутствия любимого человека».

«Моя система отношений не на кнуте, а на человеческом контакте»

Встретившись через несколько лет во МХАТе, режиссер и актер убедились, что не ошиблись друг в друге. Эфрос посвятил Калягину несколько очень теплых и эмоциональных страниц в своих книгах «Продолжение театрального романа» и «Книга четвертая», называя его «эталоном актерской профессии» и пытаясь проанализировать природу этого дарования. «Он актер содержательный, с острым, тонким умом, профессионала», – отмечал Эфрос. Для Калягина же Анатолий Васильевич оказался тем человеком и режиссером, о котором он смог сказать: «Я ждал его всю жизнь».

«После режиссерских показов актеры оставались в уверенности, что это они все сочинили, – говорит Калягин. – А Эфрос только смеялся. И показывал. Он выскакивал на сцену, и иногда казалось, что ему просто хочется включиться в нашу игру, как ребенку. Но его показы были невероятными. Его показы стали театральной легендой. Один раз в сложный момент, когда у меня не получалась сцена, я просто буквально повторил его показ. Тогда Эфрос, отведя меня в сторону, сказал: “Саша, не пытайтесь никогда меня показывать. Вы меня не переиграете. Нет ни одного актера, который меня бы переиграл. Я показываю лучше всех. – И добавил: – Даже Дуров меня не может показать!” И он был прав. Он был гениальный показчик. Режиссерский показ — особая статья. Режиссер показывает суть, взрыв сцены, попутно раскрывая характер. Так что “показывать” показы Эфроса было глупо. И губы у тебя не так складываются, и мышцы не те, и ты еще не прожил то, что он просит, но пытаешься пойти за ним, потому что режиссер так убедителен и так здорово показывает.

Но он понимал, как мне тяжело. Вот это знание человеческой, актерской природы, этой, как бы сказать, женской природы актера!.. Он все понимал про актеров и про меня тогда понял, что нельзя давить этот тюбик. Нельзя, потому что не выдержит организм. Сергей Бархин рассказывая, чем для него был Эфрос, сравнил себя с девочкой, которая стоит у стенки в танцевальном клубе и смотрит на красивого парня, и хочет танцевать только с ним. А потом он уходит, больше его нет, и никогда не будет. И тебе уже все равно, кто тебя пригласит».

Эфрос подарил блистательные роли Фаине Раневской и Ростиславу Плятту («Дальше – тишина»), запечатлел для нас Ангелину Степанову и Анатолия Кторова в «Милом лжеце». Он искал поддержки в своей семье: женился Эфрос на Наталье Крымовой, которая работала театральным критиком, а его сын Дмитрий любил наблюдать, как даже дома его отец обдумывал свою работу: «Он мог с азартным видом прийти на кухню и сказать: “А вот в этом месте я сделаю вот так!” И потом все начинало наматываться на эту идею. Когда у меня только родился сын, папа пришел к студентам и стал говорить, что такое замысел. Замысел, говорил он, рождается сразу. Это как маленький ребеночек, у которого есть пять пальчиков, ушки, но только все очень маленькое. Потом это разовьется и станет больше. Это очень точно, во всяком случае, для его спектаклей».

«Как научить актеров не повышать голоса за кулисами?»,- спрашивал Эфрос. Его собственная политика в театре была примером для наблюдательных. «Моя система отношений не на кнуте, а на человеческом контакте. Самое плохое, когда начинают гулять нервы. Надо всеми силами создавать покой, – писал режиссер. – Я догадался, наконец, что укорачивает нам жизнь. Нет-нет, не то, что мы страдаем из-за неуспеха или непризнания. И не из-за интриг укорачивается наша жизнь, а из-за шума. Не того, что на улице, не этот шум мне шумен, а тот, что, допустим, был, когда я пытался в маленьком зале смотреть законченный мной фильм. В нем разговор шел о вещах, пожалуй, важнейших. Но за тонкой стеночкой все два часа болтали девчата. Они болтали не от дурного характера, а от незнания, что это мучит сейчас тех, кто в зале. И в театре я ежедневно борюсь с голосами на лестнице или где-то в администраторской. Они почему-то звучат так отчетливо и именно в тех тихих местах, когда на сцене страдают».

«Я чувствовал себя на дне»

Из «Ленкома» Эфрос ушел после постановки чеховских «Трех сестер», осужденных и запрещенных тогдашней властью. Он предпочитал не заниматься политикой, не трогать вопросы цензуры. Но режиссеру вменили в вину не только аполитичность, но еще и обвинение в «искажении классики». Такого человека, разумеется, нельзя было держать во главе идеологического учреждения, каковым считался театр. И в середине 60-х Эфроса сослали из главных режиссеров в Театр на Малой Бронной – в так называемые «очередные режиссеры».

В эти опальные времена Эфроса из профессиональной солидарности приглашали на постановки Олег Ефремов в МХАТ и Юрий Любимов в Театр на Таганке. Чуть позже, осуществляя на телевидении постановку булгаковского «Мольера», Эфрос пригласит на главную роль Юрия Любимова — история великого французского театрала, затравленного королем, была близка и понятна и Эфросу, и Любимову. Тогда никто и подумать не мог, что отношения двух замечательных режиссеров из творческого содружества перейдут в непримиримую вражду, которая косвенно станет причиной смерти одного из них.

В начале 80-х годов Юрий Любимов отказался возвращаться из-за границы в СССР, был объявлен предателем родины и лишен советского гражданства. Театр на Таганке остался без признанного лидера, и тогда его предложили возглавить Эфросу. Тем самым, казалось, будет успокоена строптивая труппа театра, а также продемонстрирован либерализм власти по отношению к недавно опальному Анатолию Васильевичу. Как всегда, отдаленный от политики, Эфрос предложение принял. На этом его дружеские отношения с Любимовым навсегда оборвались. К тому же несколько известных актеров «Таганки» демонстративно покинули труппу театра, когда туда пришел Эфрос.

«Когда Анатолий уходил на Таганку, то сказал мне: “Знаешь, почему я буду ставить спектакль “На дне”?” И сам ответил: “На Бронной я чувствовал себя на дне, и артисты на Таганке без Любимова чувствовали себя так же”, – вспоминал композитор Владимир Дашкевич. Анатолий Васильевич старался ничего не менять в работе театра, хотел сохранить его стиль. Встреченный на Таганке гробовой тишиной, он пообещал осиротевшей труппе только одно: будем много работать. Он, видимо, полагал, что поставит несколько спектаклей, и не только «таганская шпана», но и весь мир поймет, что он пришел не разрушать чужой дом, а спасти его.

Но проработал он там совсем недолго. Эфроса не стало 13 января 1987 года после очередного сердечного приступа. После его смерти Театр на Таганке уже не мог оставаться прежним. Труппа распалась на две части. «Этого, я думаю, никогда бы не произошло, если бы три года там не проработал Анатолий Эфрос, – говорила Яковлева. – Тогда бы не родилось в труппе никакого инакомыслия, не было бы никаких побуждений к защите собственного достоинства и прочих мелочей. А сама я постоянно думаю, вот уже столько лет как нет мастера, а что бы он сейчас делал, что бы он сказал? Для всех он так и остался театральной легендой».

Подготовила Лина Лисицына,
по материалам People’s History, TvKultura.ru, «Независимая газета»

Поделиться.

Комментарии закрыты