Андрей Кончаловский: «В кино сразу ощутил себя свободным»

0

— Как думаете, ваш отец верил в то, что говорил с трибун, писал в книжках?

— Полагаю, да. В основном.

— Но он же раньше вас начал ездить за кордон, видел, как там живут.

— Папа и без поездок все знал. Он ведь принадлежал к дворянской семье, проще говоря, к вражескому сословию. Да, в папиной биографии можно отыскать карьерные моменты, но в партию он вступил в тридцать семь лет, уже после войны, будучи трижды лауреатом Сталинской премии, кавалером ордена Ленина и автором советского гимна. В молодости мы с папой много ссорились. Я стеснялся, что он секретарь правления Союза писателей, что выступал против Пастернака, Солженицына, Синявского. Потом, через много лет, мы говорили и об этом. Сергей Владимирович пытался найти объяснение своим поступкам, признавал, что в некоторых есть этически неправильные нюансы. Но он не был подлецом, всегда оставался порядочным человеком, сделал много добра и никогда не рассказывал об этом. В нашей квартире в доме восемь по улице Горького постоянно толклись просители-посетители.

— С вами отец общался строго?

— Не сюсюкал, это точно. Но он не особо влезал в мою жизнь, ему хватало собственных забот, я был предоставлен сам себе. В определенном смысле я завидовал ровесникам, поскольку был лишен привычных мальчишеских радостей и забав. В английском кружке я подружился с внуком писателя Чуковского Женей и сыном артиста Ливанова Васькой. Помню, мы сидели под обеденным столом, перед моим носом маячили огромные ноги Корнея Ивановича, и я связывал шнурки на ботинках так, чтобы Чуковский упал при попытке сделать первый же шаг. Это сейчас понимаю, что хулиганил с человеком, который был другом Блока и критически писал о Врубеле! Звучит невероятно, мне самому теперь трудно поверить. Как и в то, что мой дедушка позволял себе роскошь не любить Чайковского и Чехова, поскольку оба были его современниками. Петр Петрович ненавидел Вагнера, и свиней на его даче звали Лоэнгрин, Тристан, Изольда. Дед сам их резал и коптил, делая ветчину.

Бабушка преклонялась перед Прокофьевым. По нелепому совпадению Сергей Сергеевич умер 5 марта 1953 года, в один день с Иосифом Виссарионовичем. Поэтому номер «Правды», вышедшей на следующее утро в траурной рамке, был полностью посвящен Сталину. В газете не нашлось места даже для малюсенького сообщения о смерти композитора Прокофьева. Уход последнего остался незамеченным, страна хоронила вождя народов.

— Как вы это пережили, Андрей Сергеевич?

— Очень хотел заплакать, но не получалось. Тогда всем полагалось рыдать. Правда, потом я поперся на похороны. До Пушкинской дошел нормально, дальше начиналась давка, толпа сжимала со всех сторон, а мама купила мне в комиссионном магазине твидовое итальянское пальто, и когда я увидел, что пуговицы на нем вырваны с мясом, решил остановиться, представив, какой нагоняй ждет дома за испорченную дорогую вещь. С трудом выбрался из потока и, может, спас себе жизнь. Тогда на бульварах было задавлено несколько тысяч людей.

— Музыку в качестве будущей профессии вы сами выбрали?

— Меня тащили на веревке. Точнее, когда шел в училище при консерватории, было все равно, но сначала ведь пришлось каждый день разучивать гаммы. Ненавидел это. Так продолжалось долго, пока не взыграли амбиции. Стал заниматься более серьезно, в консерваторию поступал добровольно, появился азарт… Бог уберег от продолжения карьеры. У меня не было природных данных, чтобы стать большим пианистом. Никогда не отличался хорошей музыкально-механической памятью или абсолютным слухом, все давалось с трудом. Так я пошел в кино, что стало трагедией для мамы, мечтавшей, чтобы в доме был музыкант.

— Отец с поступлением во ВГИК вам помогал?

— Это не требовалось. Все работало само. К вступительным экзаменам меня готовил Александр Зархи. Курс набирал Михаил Ильич Ромм, близкий друг моей мамы, она звала его Мишей. Ромм бывал у нас дома, пил с папой кончаловку. Даже если бы я оказался абсолютно бездарным, он все равно взял бы меня во ВГИК. Это не блат, а естественный порядок вещей. К счастью, я никого не заставил краснеть. В кино сразу ощутил себя, как Володя Ашкенази в музыке, — свободным! Мне всегда не хватало этого чувства, и лишь во ВГИКе я неожиданно раскрепостился, словно вериги сбросил.

— Студенческую дружбу с кем-то из однокашников сохранили?

— С Андреем Смирновым. Правда, в институте я воспринимал его как наивного, малолетку. Четыре года в молодости — дистанция огромного размера. Хотя и тогда признавал: Андрей — умный парень. Потом он вырос в образованнейшего человека, интеллектуала.

— А Тарковский как возник в вашей жизни?

— Это важная часть моей юности. Была настоящая дружба, потребность друг в друге. Похожие взгляды, общие вкусы. Мы писали сценарии, фонтанировали идеями, такой непрерывный восторг, счастье. Мне трудно описать наши отношения с Тарковским. Это как любовь. Наступил момент, и она стала угасать. Все произошло естественно. Началось с творческого разногласия, закончилось взаимным творческим раздражением. Я не разделял представления Андрея, каким должно быть кино, он не соглашался со мной. Тарковский не терпел критику, верил в собственную непогрешимую правоту. Потом появилась его вторая супруга Лариса, делавшая все, чтобы изолировать Андрея от людей, которых он по-настоящему любил. Она боялась, что кто-нибудь будет ближе и нужнее мужу, поэтому твердила: «Кончаловский завидует, вот и хочет сократить “Рублева” на двадцать минут»… Что делать? Все романы когда-то завершаются.

Андрей Ванденко,
«Итоги»

Поделиться.

Комментарии закрыты