Чулпан Хаматова: Я поверила в чудеса

0

Имя Чулпан Хаматовой сегодня ассоциируется с двумя понятиями: «актриса» и «благотворительность». Созданный при ее участии фонд «Подари жизнь!» стал неотделим от Чулпан, как кино или театр.

Идея Сергея Гармаша

— Вы помните, как пришли в детскую клиническую больницу, в отделение онкогематологии, первый раз?

— Я шла с полузакрытыми глазами, потому что понимала: если  открою, сразу же испугаюсь. В ординаторской меня встретил очень молодой красивый человек в белом халате, который стал мне рассказывать, что такое лейкемия, протокольное лечение и почему нужны деньги на лекарства. Общались мы долго, а я не могла отделаться от мысли, почему же, если все так серьезно, мне дали хоть молодого и красивого, но стажера. Что я, не могу с заведующим поговорить? И я его прервала: «Спасибо, я все поняла. А теперь хотела бы встретиться с заведующим этого отделения». Он улыбнулся: «Это я». Моим собеседником был Михаил Масчан, прекрасный доктор, которого обожают дети.

В этот же день в отделение поступал новенький ребенок. И я услышала первый разговор врача с мамой. Часто мамы приезжают в больницу, точно не зная, с чем столкнутся.

Приезжают на пару дней, а задерживаются на несколько лет. Я думала, сейчас будет долгий разговор, врач будет объяснять, как все трудно. И вот пришла мама, конечно же, вся в слезах, теребя в руках детские анализы. Врач рассказал, куда их поселят, как нужно кипятить еду, как каждый раз нужно стирать постельное белье и гладить, что нужно обязательно жидкое мыло и одноразовые полотенца. И в каких-то бытовых деталях сказал фразу, которая меня поразила: «И вообще, вы должны знать: первое — все будет хорошо. И второе — все будет хорошо». И я увидела, как изменилась мама.

Она вошла съежившаяся от страха, а вышла оттуда просветленная и с надеждой.

— Чулпан, почему из всех направлений, где нужна помощь, вы выбрали онкогематологию? Неоднократно писали, что страшный диагноз поставили то ли племяннице, то ли двоюродной сестре, и поэтому вы так прониклись…

— Больная племянница или сестра — вымысел журналистов. Четыре года назад на одной из встреч с близкими друзьями театра «Современник», где я служу, наш худрук Галина Борисовна Волчек познакомила меня с потрясающим доктором и удивительным человеком — Галиной Анатольевной Новичковой. Она-то и рассказала мне о детях, которые умирают оттого, что им не хватает денег на лечение. И попросила провести благотворительный концерт, сборы от которого пошли бы на аппарат для облучения донорской крови. Обходиться без него очень сложно. Мамы больных детишек клеили пакеты с необлученной кровью себе на грудь, чтобы она не остыла, и сами отправлялись в Институт рентгенорадиологии — ее облучать. А так как кровь должна быть всегда в движении, мамы ехали, подергиваясь и покачиваясь, — сначала в институт, а потом обратно.

Мы  провели благотворительный концерт, режиссером его стал Кирилл Серебренников, который ради нас подвинул свою основную работу. С нами были лучшие — Женя Миронов, Гарик Сукачев, Юра Шевчук, Нино Катамадзе, Александр Калягин, Олег Янковский, Инна Чурикова, Лия Ахеджакова, Олег Табаков. Мы сделали концерт и собрали $300 тыс. Аппарат для облучения донорской крови был выкуплен, а на оставшиеся $100 тыс. мы приобрели аппарат для молекулярной диагностики. А потом Сережа Гармаш, еще не зная о том, чего это будет нам стоить, сказал: «Давайте сделаем такие концерты ежегодными!» Так что изначально это была его идея. Ее с радостью подхватили врачи — и уже не отпустили нас. И мы сделали еще один концерт — собрали деньги для регионов, у которых не было элементарного, например инфузоматов, которые отсчитывают количество капель для химиотерапии. Мамы в региональных клиниках сидели и считали капли на глазок. И если мама на секунду отвлекалась и задумывалась, возникала очень опасная для ребенка ситуация. Потому что если ребенок недополучит капли — не все раковые клетки погибнут, а если произойдет передозировка химии, могут возникнуть сильнейшие внутренние ожоги. Мы не просто отправляли в регионы деньги, а закупали все необходимое — от катетеров до сложной техники — сами. Нам помогали врачи и просто неравнодушные люди. Работали все бесплатно. Заполняли дорожные декларации, договаривались, чтобы контейнеры встретили, организовывали машины, сопровождение.

А потом изменился закон о сборе благотворительных средств. Те деньги, которые мы собирали, отправляли на наших больных детей, а после принятия этого закона больница получила право самой решать, на что потратить деньги. И если решали, что аппарат нужен для другого отделения, то деньги к нашим детям не попадали. И получалось, что мы врем. Заявляем на концерте одно, а средства уходят на другое. Поэтому мы организовали фонд.

Признаюсь честно, мы с Диной Корзун этого фонда не хотели. Потому что кроме эмоциональной ответственности появлялась бумажная — за деньги, и немаленькие. И согласились, только когда поняли: другого выхода нет. Это было летом. Три года назад. И дело выросло до больших объемов.

Гус Хиддинк как лучшее лекарство

— Я слышала историю о том, что один мальчик пошел на поправку, когда встретился с Нелли Уваровой.

— Да. Он лежал очень долго. У него никак не приживался костный мозг. А это самое важное в трансплантации. Момент, когда чужая кровь начинает жить в согласии с организмом ребенка, празднуют как великое событие. А организм этого мальчика никак не мог принять ее. Он мучительно боролся несколько месяцев, а потом стал угасать. Ничего не хотел, не разговаривал, отказывался от еды, только смотрел сериал «Не родись красивой». Он заговорил после того, как к нему в бокс пришла Нелли Уварова. С Настей Заворотнюк была похожая история.

Был еще один мальчик. В прошлой, здоровой жизни он любил футбол.  И мы привели к нему Гуса Хиддинка. Гус помолчал на своем родном голландском языке, Сережа помолчал на русском языке. О чем-то таком они, помолчав, договорились. И сразу после ухода Хиддинка мальчишка попросил банан, потом котлету, потом стал разговаривать с мамой — и дела пошли на поправку.

Занимаясь фондом, я поверила в чудеса. Настоящие. Однажды врачи выписывали маму с дочкой. Это был нехороший случай. Специалисты сделали все возможное. А ребенок ни на какое лечение не отвечал. Тогда врачи вызвали маму и честно объяснили, почему не могут держать в больнице ее девочку: на ее место нужно брать новых детей, у которых еще есть шанс. Мама улыбнулась и сказала: «Мы к вам через год приедем». Врачи сказали: «Да-да…» — думая, что мама, видимо, в шоке и не отдает себе отчета в происходящем. Каково же было их изумление, когда через год мама с дочкой приехали. Девочке сделали анализы, и в крови не было ни одной раковой клетки! Это история про то, что вера иногда излечивает.

А вот еще одна прекрасная история. Дети лежат в боксах. А бокс — это пространство, где все стерильно, куда мамы заходят в специальных шапочках и халатах, куда игрушки попадают после специальной стерилизации, чтобы убить все микробы. И вот одной девочке приснился сон. Заходит к ней в бокс смерть с косой в капюшоне. Девочка ей говорит: «Ты кто?» Она отвечает: «Я смерть твоя». Девочка не растерялась: «Ты что сюда зашла без халата, без маски и без шапочки?! Ты знаешь, что это стерильное помещение? Ну-ка, давай, быстро отсюда!» — и выгнала ее во сне. С этого момента у нее стали улучшаться анализы и прижился костный мозг.

Не могу ссориться — начинаю подыхать

— У любого человека есть иллюзии, от которых на протяжении жизни он избавляется. Избавление от каких иллюзий было самым болезненным?

— Долгое время я думала, что люди не одиноки. А почти восемь лет назад поняла, что это была главная иллюзия в моей жизни и по земле ходят абсолютно круглые одиночества. И не надо из-за этого расстраиваться и переживать. Просто принять как данность, и тогда станет намного проще жить.  Мне стало.

Еще у меня была совсем детская иллюзия, что профессия актрисы — сеять добро. А оказалось, нужно еще давать интервью и быть публичным человеком. Вот уж никогда не думала в детстве, что профессия актрисы связана с этим. Клянусь! Просто посмотрела фильм «Вам и не снилось…» — и просидела после этого в одной позе весь вечер, пока мама меня в этой же позе не положила спать. И я поняла, что хочу быть актрисой, хочу, чтобы в душах людей происходило то же самое, что произошло со мной. И как-то двигалась в этом направлении. А потом появились интервью и журналисты. Я с удовольствием это попробовала. Было прикольно. Я была очень открытой, доверчивой, говорила обо всем честно. Любила всех и каждого. Была маленькая, и никто меня не научил молчать. А потом подробности моей жизни стали полоскать, даже самые мне дорогие. И я научилась закрываться. Не вру, просто рассказываю о себе мало и не всем.
А недавно я потеряла иллюзию о собственном здоровье. У меня серьезные проблемы со спиной. Было четвертое осложнение — страшное, я даже перестала ходить. До этого проблемы проявлялись, но еще не было моих детей, и я как-то несерьезно воспринимала тревожные звоночки. И вот я четко осознала, что от того, как расположены мои позвонки, и от того, как они давят на нерв, зависит многое, даже моя жизнь.

— Будучи подростком, вы с друзьями часто уходили летом в походы, сидели у костра, цитировали книги Толкиена, пели песни, варили гречку с тушенкой — и это было счастье. Что сегодня доставляет вам радость и расслабление?

— Физических удовольствий масса: многочасовая прогулка с детьми на велосипедах на даче у родителей, чтение детям книг на ночь по ролям, обнимание, целование и тисканье. Ехать в машине после хорошо прошедшего спектакля по ночной Москве в состоянии легкой усталости и эйфории, потому что адреналин продолжает выходить.

Дальнее путешествие. Под звук дождя почитать себе книгу. И если начинаю читать книгу, значит, я ее должна прочесть до конца. Даже если мне вставать в семь утра. Читать очень люблю и очень расстраиваюсь, когда книга заканчивается. Могу даже заплакать.

— Есть еще что-нибудь, от чего вы можете заплакать?

— Еще могу, наверно, заплакать от обиды. Я же девочка. Очень часто обижаюсь на какое-нибудь грубое слово. Могу обидеться на любую ерунду. Но ненадолго. Потом прощаю всех, и становится легче. В театре могу заплакать. От музыки могу, от живописи.

Не люблю, когда мне не хватает физических сил. Потому что это всегда отражается на моем душевном равновесии. И я с той ситуацией, с которой можно было бы легко справиться, начинаю справляться сложно. Не люблю, когда дети болеют. Очень не люблю, когда люди говорят слово «нет», не попробовав. Вот этого я вообще не понимаю! Мерзнуть не люблю. С мамой ссориться. Вообще не люблю ни с кем ссориться. Сразу начинаю подыхать, когда с кем-нибудь нахожусь в состоянии противостояния, мне обязательно нужно поставить точку: или мы миримся и продолжаем быть друзьями, или мы расходимся и идем разными путями. Со многими людьми я так и рассталась. И всем от этого легче — и мне, и людям.

— Какие воспоминания хранятся у вас?

— Мой день рождения. Мне исполнилось семь или восемь лет. Я стою на улице, жду друзей. Идет дождь. Вокруг лужи. Я в резиновых сапогах. Весь двор в кленовых листьях. И я их собираю, чтобы потом прогладить утюгом и сделать букет. Не помню, что я думала в тот момент. Но на душе было счастливо и светло. Если бы мне сегодня сказали: ты можешь воспользоваться машиной времени и попасть в любую точку своей жизни, я бы выбрала именно то время…

Казань. Шесть утра. Начало лета. Раннее мягкое солнце. Я на велосипеде еду вдоль каналов. Рядом — черный ризеншнауцер Мирта. Нас обливает поливальная машина. Впереди прекрасный день. Я ощущаю запах спящего города — влаги в сочетании со вчерашней пылью. Аромат свежести и полувлажности. Очень мне не хватало, когда я приехала в Москву, возможности кататься на велосипеде по утрам. И возможности дышать вообще. Потому что в Москве можно только в респираторе кататься и на роликах, и на велосипеде…

Школа моя была на горе, а дом внизу. Я, как обычно, обернулась, чтобы посмотреть на окна квартиры и определить, проснулся ли мой младший брат Шамиль в детский сад. И замерла. Над городом висела лампа дневного света — огромная, просто в несколько кварталов! Я поняла, что это инопланетяне. Было темно, зима, политинформация начиналась в 7:15. Я испугалась и убежала в школу…

Счастье, когда я поступала в ГИТИС и мне на одном из первых туров уверенно сказали, что возьмут. Счастье, когда поехала на первые съемки с Вадимом Абдрашитовым в Крым и узнала, что такое кино. Счастье на съемках фильма «Лунный папа» и на премьере «Трех товарищей», которая совпала с днем моего рождения, мне исполнилось тогда 24. Счастье — знакомство с Галиной Борисовной Волчек. Я помню тот момент до мелочей. Он был похож на чудо. Я в нее влюбилась. Она сразу же показалась мне ужасно близким, сестринским, родным человеком.

Счастье сегодня днем. Потому что рядом Артур Смольянинов. Он — моя ось, на которую я опираюсь уже два года. Появление его и в больнице, и в фонде — это радость для всех. Артур входит в совет попечителей фонда. Он часто бывает в больнице, помогает мамам, врачам. Знаете, как его любят дети!

Наталья Николайчик,
«Теленеделя»

Поделиться.

Комментарии закрыты