Евгений Сидоров: «Ельцин очень не любил возражений»

0

Журналист, писатель, первый секретарь Союза писателей Москвы и ректор Литинститута, министр культуры в правительстве Ельцина — он принадлежит к числу тех, кто хорошо разбирается в культурной кухне.

— Вы когда-нибудь думали, что станете министром культуры?

— Еще в 67-м, когда я работал в «Юности», мы с моим другом критиком Стасиком Лесневским как-то выпивали в скверике. Выпили две бутылки «Гамзы», и я говорю: «Знаешь, вот если бы я был министром культуры…» — «Ты — министром? Ну ты карьерист!» Прошло время, и я вспомнил этот разговор. За меня похлопотали Михаил Ульянов, Дмитрий Лихачев и Юрий Карякин.

— Каковы были первые впечатления, когда оказались на хозяйстве?

— Что культура никому в верхах не нужна. Владимир Шумейко, первый вице-премьер, увидев меня однажды, сказал: «Ну вот, культуры нет, а министр культуры есть». Это для него была не только шутка, но и чистая правда. Правительство тогда выглядело как совнаркомовский театр Шатрова: много дискуссий, все скачут, кричат. Геннадий Бурбулис, государственный секретарь РФ, проводил по вторникам чаепития с колбасой и сыром. Ельцин мог сказать, например: «Что-то у нас плоховато развиваются культурные контакты с Канадой». Я соглашался: «Да, действительно». А через два дня писал президенту записку: прошу откомандировать меня в Канаду. Это моментально делалось.

— …И потекла министерская рутина. С мигалками, вертушками, спецбортами?

— Слава богу, в нашем ведомстве не было особых привилегий. За каждый авиабилет жены я платил из собственного кармана, даже квитанции сохранились. У меня сначала были «Жигули», потом министерская «Волга» с очень громоздким телефоном и только потом BMW. Но без мигалок. Не наш уровень! Потом мигалки появились, их надо было покупать на городском рынке и самостоятельно ставить на крышу авто. В начале 90-х еще не было никаких вот этих загогулин, в том числе у самого Ельцина. Все вели себя прилично. А с 96-го началось разложение, появилась «Семья». Все это гнилое, неинтересное.

— А сам Ельцин?

— Он был большой артистичный ребенок, но очень умный. И настоящий политик. Многие этого не понимали. Просто взять и обаять его было нельзя, это все легенды. Сейчас пишут много всякой ерунды, но я-то его знал по заграничным поездкам. Идут ли там переговоры с Вацлавом Гавелом или с Лехом Валенсой, каемся ли мы перед венграми за события 1956 года или обсуждаем вывод войск из Германии — меня в делегацию всегда включали. Хотя я не столько участвовал, сколько наблюдал. Но иногда окружение меня буквально использовало.

— Каким образом?

— Ельцин очень не любил возражений. И меня как генерала от культуры выпускали на минное поле. Например, Борис Николаевич что-то пишет, а я стою за его спиной. Владимир Шевченко, руководитель службы протокола, Дмитрий Рюриков, помощник президента по международным вопросам, — все они чуть в стороне. Я говорю: «Борис Николаевич, здесь надо глагол вставить». – «Шта-а-а?!» — смотрит грозно, все уже трепещут. Молчит, а потом: «Ну… Можно и так». Ельцина портил только алкоголь, он на него действовал отнюдь не расслабляющим образом. Все шарахались в разные стороны.

Хорошо помню эпизод, когда он дирижировал «Калинкой-малинкой» в Германии. Я в этот момент был рядом. Он повернулся и спрашивает: «Ну как, министр культуры? Здорово?» Я говорю: «Замечательно!» И тут Володя Шевченко пихает меня в бок и говорит: «Это же позор! Ты что говоришь?!» Потом Шевченко в каком-то интервью написал, что один наш министр поощрил Ельцина за этот ужас. Интересно, а что я должен был сказать Борису Николаевичу в тот момент?

Другая история. Перед выборами 96-го года приехала в Туву делегация из Москвы: Ельцин, Сергей Шойгу, который сам родом из этих мест, и еще несколько человек. Пили молочный хмельной напиток, черпая его плошкой прямо из чана, который стоял посреди поляны. Тут же, на поляне, давали концерт мастера горлового пения. Выступление повергло Бориса Николаевича в шок. Он встал со стула и подошел к певцам, почтительно заглядывая им в рот, словно отоларинголог. Потом повернулся ко мне: «Всем дать заслуженных!»

Вскоре нам принесли подарки. Мне почему-то досталась одежда для тувинской национальной борьбы. Ельцин удивился: «Почему вам — борцовку? Ее надо отдать Шамилю Тарпищеву!» В юрте за обедом Борис Николаевич расхваливал певцов — мол, только у нас в бескрайней России есть горловое пение. Я бросился поправлять: «Что вы, есть и в Монголии, и не только». Повисла тишина. Президент нахмурился, бросил испепеляющий взор и вынес вердикт: «У нас лучше! — и добавил: — А борцовку отдайте Тарпищеву!»

— Много шума было вокруг перемещенных ценностей. Как все происходило?

— Я позвонил Виктору Баранникову, который был тогда министром безопасности и ведал закрытыми материалами. Он спокойно спрашивает: «Какие у вас вопросы?» Мол, дадим всю информацию. Они с радостью отказались от этих дел, хлопнули кипу папок на стол, чтобы их головная боль стала моею. Тут-то я и узнал, где у нас спрятано «золото Шлимана» и другие коллекции. Это же все 50 лет хранилось в наших подвалах!

— И вы отдали золото Шлимана! Вам оно по ночам не снится?

— Есть фильм, снятый Би-би-си, где моя роль в возвращении перемещенных ценностей показана объективно. А наши засранцы кричали, что я все продал жидомасонам и немцам: «Зачем вы отдали?» Во-первых, все решал парламент. Мы лишь создали рекомендательную комиссию. Но я действительно рекомендовал отдать кое-что немцам. Например, остатки библиотеки, которые залежались у нас случайно и гнили в подвале. К тому же немцы взамен давали деньги, на которые восстанавливались церкви в Смоленске и дворцы в Санкт-Петербурге. Но председателем думского комитета был Николай Губенко, и он напугал нашу власть до смерти, крича, что мы распродаем Россию немцам. Я разговаривал с ним: «Коля, вы понимаете, что это демагогия?» — «Понимаю, но так надо, так надо». И я на него не в обиде.

Евгений Белжеларский
«Итоги»

Поделиться.

Комментарии закрыты