Федор Бондарчук: «Меня прёт так, что боюсь взорваться»

0

Бондарчук готовится к съемкам эпического фильма «Сталинград». Премьера намечена на 2012 год. Сегодня он находится в том оптимальном для художника состоянии, когда чужой скепсис его только раззадоривает.

– Согласитесь, что без концепции за военное кино браться безнадежно: должно быть нечто, что хотите сказать вы и только вы. У «Сталинграда» есть этот стержень?

– Есть, но это не так просто объяснить. В самом общем виде – это кино мифологическое. По-моему, эпоха военного реализма закончилась. Для сегодняшних людей – в особенности молодых, на которых, как на большинство аудитории, я обязан ориентироваться – это уже миф. Сталинград же – вообще особенная территория, даже по сравнению с остальным пространством войны. Там существовали другие правила, действовал свой устав, там человек, продержавшийся два дня, считался ветераном. Воевал реально весь город, каждый дом. История войн не знает ничего подобного. Как это снимать средствами традиционного реализма? Тут возможна только поэма.

Возьмите «дом Павлова»: никто не знает достоверно, что было потом с Павловым. То есть знают, разумеется, но народ предпочитает верить в легенду о том, что он не умер в восемьдесят первом, а стал монахом Троице-Сергиевой лавры. А монахом стал другой Павлов, тоже защитник Сталинграда, – представляете? Это вообще невообразимая ситуация – два месяца не могут взять четырехэтажный дом, не знают, как он снабжается боеприпасами, держат его 24 человека, среди них две медсестры, в подвале мирные жители сидят, их эвакуируют потом через подземный ход. У нас это «дом Громова». Держат его семеро. Семь мужчин – и одна семнадцатилетняя женщина с ними. А напротив – немец, которого, надеюсь, исполнит мой друг Тиль Швайгер. Он принципиально не хочет играть нацистов – так мы ему написали бюргера, который стал человеком войны. Другого актера с трудом представляю на его месте.

– Я с некоторым ужасом узнал, что вы решились на 3D.

– Понимаете, я привык, что почти все мои действия сопровождает некоторый ужас. Сначала на это реагируешь нервно, потом привыкаешь, потом это становится для меня стимулом. Взялся за «Сталинград» – кошмар. Предположил, что часть картины будет в 3D – конец света. Это люди еще сюжета не знают. Я не умею делать камерные вещи и не буду. Это будет огромный, вызывающе ни на что не похожий, странный, провокативный военный миф по сильному сценарию.

– Тему Сталина не обойдете.

– Обойду, потому что не в Сталине дело. Сталинград в 1943 году, если угодно, наименее сталинская территория в России. Территория свободы, где советские законы не работают. И человеческие не работают. Работают сверхчеловеческие. Насчет того, что воевали за Сталина… Мне кажется, никто там, собственно, не воевал за Сталина, это была с советской стороны страшная, неостановимая месть. И немцы чувствовали, что это месть. И что она справедлива. Чем дальше шла война, тем меньше у них было веры – они же понимали, что делали. И оправдывались постоянно – перед собой, перед русскими: «Это вы нас превратили в зверей!

Мы больше не солдаты, мы животные!» Это есть в картине. В этой войне вообще идейное, политическое, советское очень быстро слетело. Осталось в чистом виде героическое – пограничное состояние между богом и зверем. Вот я про это хочу снимать.

– Боюсь, это будет труднее «Острова».

– Труднее «Острова», смею надеяться, в моей жизни не будет ничего. Я сейчас не верю, что у нас был съемочный период 11 месяцев и что я его пережил, хотя и с тяжелым нервным срывом посередине. Когда мы сейчас строим разрушенный Сталинград под Москвой, я с невероятным облегчением думаю, что могу взять простой, а не инопланетный кирпич, что мне не надо красить песок. «Остров» был большой мир, выстроенный с нуля. Съемки шли в состоянии непрерывного аврала, когда пропуск каждого дня влетает в десятки тысяч долларов и доводить натуру до ума приходится стремительно; когда надо за считанные часы из картонного танка сделать настоящий; когда ни одно земное приспособление не имеет права попасть в кадр… и все это на такой жаре, которую москвичам слабо неделю выдержать, а мы полгода в ней прожили. Это вообще были 11 месяцев на сковороде, самим не верится.

– «Остров» окупился?

– Сейчас уже полностью. Готовим 3D-версию для международного проката.

– Вы много снимались в последнее время?

– Больше, чем когда-либо. Во-первых, это «Про любоff» – по Оксане Робски, сняла Оля Субботина, театральный режиссер. Думаю, это будет в каком-то смысле веселей и уж точно неоднозначней первоисточника. Вторая картина – «Шпионский роман» по Акунину режиссера-дебютанта Алексея Андрианова: думаю, это будет главный кинопроект «России 1» в следующем году. Конечно, «Белая гвардия» по Булгакову Сергея Снежкина, который буквально потряс меня как человек и профессионал. Я там Шполянский и, признаюсь, в жизни так не психовал перед пробами. А в августе съемки – «Два дня», Дуня Смирнова по собственному сценарию.
 
Мы с Ксенией Раппопорт, на двоих фактически история. Я московский политик, достаточно крутой, она музейный работник, чрезвычайно духовный. Я рушу мемориальный музей русского классика, она спасает. На этой почве – любовь с великолепным вывертом в конце.

– Приятно видеть в вас человека, занятого делом, которое ему нравится.

– Я проживаю сейчас свое лучшее время. Это, наверное, пик. Меня прёт так, что я боюсь взорваться. Никогда так не пёрло.

– А каким образом вы умудряетесь так долго и безоблачно быть женатым?

– Нет у меня никакого рецепта, потому что это большое личное везение – накрыло в восемнадцать лет и с тех пор не отпускает. Серьезно, я никем по-настоящему не увлекался, кроме жены; двадцать пять лет уже – это какая же свадьба будет? Серебряная?! Я ее продолжаю любить и, что самое прекрасное, хотеть. Вот на ноутбуке сегодня ее разместил, на рабочем столе. Признаться кому – смешно.

Дмитрий Быков
«Собеседник»

Поделиться.

Комментарии закрыты