Григорий Горин: «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь…»

0

Знаменитому сатирику и драматургу исполнилось бы 70 лет

Он не переносил самоуверенности, хамства и изнурительного остроумия, сам же всю жизнь старался следовать правилу: «Серьезно относиться к тому, что делаешь, и несерьезно — к себе».

«Я вызывал на смертный бой НАТО и Уолл-стрит!»

Горин любил рассказывать о том дне, когда появился на свет, потому что ему самому казалось, что он отлично его запомнил: «Произошло это в Москве 12 марта 1940 года. Ровно в 12 часов дня. Именно в полдень по радио начали передавать правительственное сообщение о заключении мира с Финляндией. Это известие вызвало огромную радость в родильном отделении. И тут появился я. И отчаянно стал орать, чем вызвал дополнительный взрыв радости у собравшейся в палате публики. Собственно говоря, это было мое первое публичное выступление».

Его настоящая фамилия была Офштейн, родители Григория работали медиками, поэтому сам он навсегда запомнил, как в 52-м году, во время «дела врачей», учительница пришла в его класс и сказала: «Дети, евреи хотели убить и отравить товарища Сталина. Но это не значит, что надо плохо относиться ко всем евреям. Вот у нас сидят Гриша Офштейн и Яша Фельдман — вы не должны к ним плохо относиться».

Своим друзьям Горин любил пересказывать книжки, которые прочитал. А когда в школе одноклассники говорили, что они, например, у того же Дюма читали совсем другое, то выдумщик Гриша им объяснял, что они читали «неправильных» мушкетеров, а он-де рассказывает о правильных. И, конечно же, Горин уже тогда мечтал связать свою жизнь с литературой. «В семь лет я насочинял массу стихов, но не про то, что видел вокруг, скажем, в коммунальной квартире, где проживала наша семья, а в основном про то, что слышал по радио, – вспоминал драматург. – Радио в нашей квартире не затихало. По радио шла холодная война с империалистами, в которую я немедленно включился, обрушившись стихами на Чан-Кай-Ши, Ли Сын Мана, Адэнауэра, де Голля и прочих абсолютно неизвестных мне политических деятелей. Нормальные дети играли в казаков-разбойников или боролись во сне со Змеем Горынычем. Я же вызывал на смертный бой НАТО и Уолл-стрит!..

Воротилы Уолл-стрита,
Ваша карта будет бита!
Мы, народы всей Земли,
Приговор вам свой произнесли!..
И так далее. Почему я считал именно себя “народами всей Земли”, даже и не знаю. Но угроза подействовала!» Стихи политически грамотного вундеркинда стали печатать в газетах.

В девять лет Горина привели к Самуилу Яковлевичу Маршаку. Поэт слушал стихи мальчика с улыбкой, иногда качал головой и повторял: «О, Господи, Господи!..» Это почему-то воспринималось Гориным как похвала. «Ему стоит писать дальше?» — спросила руководительница литературного кружка, которая и привела Гришу к поэту. «Обязательно! — сказал Маршак. — Мальчик поразительно улавливает все штампы нашей пропаганды. Это ему пригодится. Если поумнеет, станет сатириком! — и, вздохнув, добавил: — Впрочем, если станет сатириком, то, значит, поумнеет не до конца».((«То, что за рубежом пробовали лишь на мышах, мы проверяли на себе»

Так определился литературный жанр, в котором потом будет работать Горин. К четырнадцати годам, убедившись в незыблемости империализма, он порвал с международной тематикой и перешел к внутренним проблемам. Стал писать фельетоны, сценки, рассказы на школьные темы. В восьмом классе после исполнения на вечере куплетов о хулиганах его здорово отлупили. «Это и был мой первый настоящий успех на выбранном пути, – говорил об этом Горин. – И позже бывали удачи — закрывали мои спектакли, запрещали фильмы, но вот о такой живой и непосредственной реакции на меткие остроты приходилось только мечтать».

Когда Гриша подрос, пришло время определяться с институтом. Литературный был, конечно, «закрыт» — «куда еще пойти человеку по фамилии Офштейн с резко выраженными семитскими чертами лица? Конечно, в медицинский!..» Это было особое высшее учебное заведение, где учили не только наукам, но премудростям жизни. «Сегодня только ленивый не ругает нашу медицину, – писал позднее Горин. – Я же остаюсь при убеждении, что советский врач был и остается самым уникальным специалистом в мире, ибо только он умел лечить, не имея лекарств, оперировать без инструментов, протезировать без материалов. То, что за рубежом пробовали лишь на мышах, мы проверяли на себе!

Как, например, мне забыть нашего заведующего кафедрой акушерства, профессора Жмакина, который ставил на экзаменах такие задачи: “Представьте, коллега, вы дежурите в приемном отделении. Привезли женщину. Восемь месяцев беременности. Начались схватки. Воды отошли. Свет погас. Акушерка побежала за монтером. Давление падает. Сестра-хозяйка потеряла ключи от процедурной. Заведующего вызвали в райком на совещание. Вы — главный! Что будете делать, коллега? Включаем секундомер. Раз-два-три-четыре… Женщина кричит! Думайте! Пять-шесть-семь-восемь… Думайте! Все! Женщина умерла! Вы — в тюрьме! Освободитесь — приходите на переэкзаменовку!”

Тогда нам это казалось иезуитством. Потом на практике убедились, что жизнь ставит задачки и потрудней, и сделали для себя главный вывод: не бывает бесплатной медицины! За все медик и пациент поровну платят своими нервами и здоровьем».

Окончив институт, Григорий пять лет отработал врачом «скорой помощи» в Люблино. А параллельно сочинял и пытался печататься, «бегал по редакциям, угрожая скальпелем, требовал публикаций», — так весело вспоминал Горин о своих первых годах взрослой жизни.

Он подружился с Аркадием Штейнбоком и стал писать вместе с ним для Всесоюзного радио, для программы «С добрым утром!». Там-то и произошло «второе рождение» соавторов. Редактор Наталья Сухаревич предложила им заменить свои фамилии на более «нормальные». Так, Штейнбок стал Аркановым, а Офштейн — Гориным.

«В застойные годы мне работалось азартно и интересно»

К началу семидесятых у Григория вышло уже несколько книг рассказов и пьес, он был принят в Союз писателей и решил проститься с работой в «скорой помощи». Тогда он часто вспоминал слова Чехова: «Медицина — моя жена. Литература — моя любовница». Сам Горин также долго метался между этими двумя дамами сердца, пока не возникли новые увлечения – театр и кино: «Эта компания завладела мной полностью, не оставляя времени ни на рассказы, ни на то, чтобы лечить других, ни на то, чтобы лечиться самому».

Горин стал сочинять пьесы-притчи, основанные на исторических и литературных легендах. «Первая из них называлась “Забыть Герострата!” – рассказывал Горин. – Древний греческий город Эфес, сожженный храм, беспородный хам, рвущийся к власти… Мне казалось, думающие люди меня поймут. Пьеса имела успех. Люди все поняли. Цензоры тоже.

Работник Министерства культуры с выразительной фамилией Калдобин задал мне уникальный по изобретательности вопрос: “Григорий Израилевич, — сказал он мне, — вы же русский писатель? Так?! А зачем же вы тогда про греков пишете, а?” Я не нашелся, что сказать в ответ. Да и как можно было объяснить этому убогому чиновнику, что, кроме его учреждения, существует иное пространство, имя которому — Вселенная, и, кроме его календарика с красными датами, существует иное время, имя которому — Вечность. И если жить по этому летоисчислению, то получается, что все люди — жившие, живущие и готовящиеся к жизни — современники. И тогда фламандский шут Тиль Уленшпигель становится понятен своим московским сверстникам и призывает их к свободе, немецкий барон Мюнхгаузен мог учить русских людей ненавидеть ложь, а английский сатирик Джонатан Свифт мог стать нам всем чрезвычайно близким своей иронией и сарказмом…»

Это только спектакли и фильмы, которые Горин делал вместе с режиссером Марком Захаровым. А еще были пьесы, поставленные в Театре сатиры Андреем Мироновым. И фильм «О бедном гусаре замолвите слово», снятый вместе с Эльдаром Рязановым. «Короче, в застойные годы мне лично азартно и интересно работалось, – признавался Горин. – Было много трудностей и препятствий, но может, для сатирика необходимы нажим и запреты, чтобы совершенствовать форму сопротивления?»

«Чаплин в сто раз важнее, чем любой политический сатирик»

Как-то в одном интервью драматург признался: «Сатирики, в общем, ничего не сделали в жизни и литературе. При этом они, как правило, разрушают себя сами. Вспомните трагическую судьбу Гоголя, Зощенко, Свифта. Желание активной переделки мира не только вызывает всплески остроумия, но и съедает человека. Наверное, какой-то божий промысел в этом есть. Но если раньше, по молодости лет, я считал себя сатириком, то чем ближе к старости, тем большую симпатию вызывают у меня юмористы. Они помогают людям выжить. Поэтому дарящий надежду на добро Чаплин для меня в сто раз важнее, чем любой политический сатирик».

Горин радовался, когда наступила перестройка: «Мы упивались свободой! В России всегда пьют до одурения, забывая, что наступает похмелье… Через несколько лет мы проснулись и протрезвели неизвестно в какой стране, неизвестно в какой исторической эпохе». Он продолжал работать, получил звание заслуженного деятеля РФ, но часто говорил: «У меня не слава, а популярность, которую приносит телевидение. Глупо говорить, что она неприятна, хотя приятного тоже мало. Иногда путали с Шуфутинским, Гусманом и Мишиным. И когда на меня пристально смотрели издали и улыбались, я начинал гадать, о чем сейчас попросят: спеть, провести в Дом кино или передать привет Татьяне Догилевой».

Горин активно занимался разработкой закона об авторском праве. По официальной статистике, он входил в первую тройку драматургов, чьи переводы и пьесы лучше всего расходились по всей театральной России. Он был президентом Российского авторского общества и считал работу по сохранению авторских прав одной из главных своих забот и общественных нагрузок, всегда с нечиновничьим пылом рассказывая о несправедливости законодательства.

Ничего не могло сломить горинский «безнадежный оптимизм». Главное для него было – не потерять себя и найти свою нишу. На вопрос о любимых занятиях Горин отвечал: «1. Сочинительство. 2. Рыбалка. 3. Веселая беседа за бутылкою вина с друзьями». А из ценимых больше всего вещей: «Удобный письменный стол. Удобный диван». Кажется, что Григорий Горин сам обладал всеми чертами своих героев – такой же добрый, как сказочник из фильма «Обыкновенное чудо», правдивый, как Мюнхгаузен. В его уста он вложил слова, ставшие девизом всей его жизни: «Я понял, в чем ваша беда. Вы слишком серьезны. Умное лицо – это еще не признак ума, господа! Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа, улыбайтесь».

Друзья драматурга хотели отметить 60-летие Григория Горина, но он его избежал и уехал в Америку, в Сан-Франциско, повидаться с отцом. В тот год он очень переживал, что «Шута Балакирева», последнюю из его пьес, долго не выпускали в «Ленкоме». Пошаливало сердце, и Горин часто говорил слова из молитвы: «Господи! Пугай, но не карай!» В последний день он сказал своему другу Игорю Кваше: «Знаешь, у меня уже вся пьеса в голове есть, но я себя так плохо чувствую, что не могу подняться, не то что написать». 15 июня 2000 года Григория Горина не стало, он умер от сердечного приступа.

Подготовила Лина Лисицына
По материалам «Алеф» , «Независимая газета»

Поделиться.

Комментарии закрыты