Игорь Верник: «Счастье нельзя определить, оно неуловимо»

0

Что мы знаем об актерах, кроме биографических и скандальных подробностей? В сущности ничего. Что там в душе заперто на все замки у популярного актера Игоря Верника, можно узнать, если сам актер захочет приоткрыть дверь и пустить тебя.
– Игорь, как-то вы сели за рояль и, не глядя на клавиши, играли сонаты, концерты, джаз. С вами это как-то не вяжется. Вы персонаж гламурных обложек, светских хроник. И вдруг – эти глубокие произведения. Интересно, как вас воспитывали родители?

– А меня больше всего в вашем вопросе интересует вот это «с вами это как-то не вяжется». Мне интересен механизм восприятия. Создается определенный образ жизни артиста, вы видите, как я существую. Люди сразу полагают почему-то, что я праздный. Ну, не умалишенный, но лишенный признаков, которыми вы наделяете человека, ведущего принципиально другой образ жизни. То есть, очевидно, замкнутый, нерадостный. Как только ты радуешься жизни, как только тебя действительно восхищает жизнь во всех ее проявлениях, ты уже не такой.
То, что я сел за фортепьяно, еще на самом деле не говорит ни о каком моем великом уме или большой духовной внутренней жизни. Это все лишь малая часть моего воспитания, которое я получил от родителей. Просто они хотели передать мне то, что делало их жизнь богаче.

– Вы из интеллигентной, даже изысканно интеллигентной семьи.

– У меня папа был долгие годы главным режиссером литературной драмы вещания Всесоюзного радио, но родился он в семье достаточно простой, в Одессе, потом переехал в Харьков. Просто и мои родители, любя своих детей, и моя тетя, которая очень много сделала для моего воспитания, дали нам с братом образование, музыкальное, творческое, и языкам учили. Старались, все, что могли, сделать для своих детей. А мама моя родилась в семье врача и адвоката. Дед был известный адвокат в Новосибирске. Бабушка главным врачом в роддоме. Мама получила тоже юридическое образование и параллельно музыкальное. Мои родители встретились в Москве, имея уже опыт жизни. И когда мы с братом Вадиком появились (я на пятнадцать минут его старше), старались и нам передать то, что знали.

– У них был один брак?

– Нет, и у папы, и у мамы это был второй брак.

– А сколько они вместе прожили?

– 51 год. Это была большая работа. Сейчас только понимаешь, какая мудрая была мама. Как мудро она вела себя с папой. Какого сердца, силы, нежности был и, слава Богу, есть папа. И сколько силы было в его слабостях, которые мне тогда казались слабостями. Как он все разрешал маме и все ей прощал. Всегда все был готов сделать по ее. Меня это часто задевало мальчиком.

– Вы сами – поздний родитель. Что-то изменилось с рождением ребенка?

– Сын мой, конечно, очень долгожданный. Но я, какой сейчас, такой был всегда. Ничего не изменилось. Человек не меняется лет с пяти. Какой ты был, таким и уходишь. Просто приобретаешь опыт, а мне просто повезло родиться в такой семье. Такое везение тебе выпадает. Два человека случайно сталкиваются в огромном городе, приехав каждый из разных городов, соединяются, не могут жить друг без друга, расстаются со своими семьями, живут в маленькой семиметровой комнате. И все им неважно, потому что они любят друг друга. Появляешься ты – и вот твое везение. И все, что в этой семье есть – любовь, энергия, тепло, – передается тебе. У тебя нет шансов не получить это и стать другим.

– Какие произведения на фортепьяно вы все-таки играете?

– Я люблю Бетховена «Лунную сонату», люблю Шопена, Моцарта. Потом стал увлекаться джазом. Сам что-то сочиняю. Вообще в музыкальной школе учатся семь лет, на восьмой год оставляют особо одаренных. Это те, кто может поступать в музыкальное училище. Меня оставили на восьмой год. Хотя я не фанат музыкальной школы был, как и мой сын. Я тоже не хотел, меня заставляли. Поэтому я сейчас заставляю своего Гришу играть на фортепьяно. Когда у него градинами катятся слезы по щекам, такой величайший соблазн сказать: «Да, мой родной, я сделаю все, только бы ты не плакал. Не хочешь – не играй». Но я знаю – этот град пройдет, эти слезы высохнут, он о них не вспомнит, а музыка останется с ним на всю жизнь. Я готов быть в эту секунду для него самым большим врагом на земле.

– Никита Михалков в фильме «12» использовал ваш имидж очень точно. Маленькая роль, но запоминается до мелочей – до взглядов, поворотов головы. Он использовал имидж успешного делового пиджака, лучезарного, богатого, у которого – от «Лексуса» до яхты.

– Ну, да, излучающего благополучие. Я сказал: «Никита Сергеевич, ну что вы наделали. Всю роль сократили и оставили несколько эпизодов». Он ответил: «Игоряшик, ты не понимаешь. Это так важно – ты иероглиф». Вот он взял иероглиф, человека, излучающего благополучие, который он, очевидно, тоже с меня считывает.

– А что за история, что вы в Венеции с Аллой Демидовой читали стихи.

– Я просто очень люблю стихи. Мне предложили поучаствовать в творческом вечере в Венеции, когда там открывалась доска памяти Бродского. Она открывалась на доме, где он жил. Был кулуарный вечер, где от России читать стихи Бродского были приглашены Алла Демидова и я. Я очень люблю Бродского, каждый раз в новом возрасте его стихи читаешь по-другому. Сначала видишь форму и восхищаешься ей. Потом понимаешь, что за ней.

– Игорь, а что, по-вашему, счастье?

– Счастье нельзя определить, оно неуловимо. Назовешь, и оно исчезает. Счастье потому и счастье, что вот-вот и будет счастье. Счастье – это предчувствие счастья. Когда ты на пороге. Предвкушение. За мгновение до.

– Когда вы последний раз были счастливы?

– Теперь я знаю, что счастлив был, когда вместе с родителями шел по Паланге, по песку, по дюнам. Тогда мы все были вместе – папа, мама, Вадик и я. Счастье можно оценить только потом. В том-то и коварство жизни, что мы умеем ценить радость, когда она уходит. Когда я последний раз был счастлив? Наверное, давно.

Наталья Ртищева
«Родная газета»

Поделиться.

Комментарии закрыты