Константин Райкин: «Сцена очень коварна»

0

Когда-то Константин очень переживал, что для окружающих он в первую очередь сын Аркадия Райкина. Сегодня он относится к своему статусу более спокойно: «Я всегда буду сыном Райкина. Но когда не помнят моего отчества, как ни странно, я радуюсь, мне приятно. Значит, я существую в сознании человека отдельно».

«Папа был очень закрытым»

Константин Райкин родился 8 июля 1950 года в Ленинграде в семье Аркадия Райкина и Руфи Иоффе. «Деда я не застал, он умер после блокады. Знаю, он бил папу смертным боем, когда узнал, что тот собирается стать артистом, – рассказывает Константин. – Папа увлекся театром в пять лет, посмотрев в Рыбинске ростановского “Шантеклера”, и очень завидовал какому-то мальчику, который был занят в спектакле. Папу хотели видеть врачом или адвокатом. Зачем еврею быть клоуном? А потом мне тетка рассказывала, как дед стоял возле афиш, где имя отца уже писалось красной строкой, и говорил прохожим: “Это — мой сын”».

Костя провел детство в окружении многих знаменитых артистов и литераторов. «Но на самом деле папа был очень закрытым, он общался с очень многими интересными людьми, хорошо к ним относился, но ближний круг — это, пожалуй, Лев Абрамович Кассиль и Леонид Осипович Утесов, – рассказывает Райкин. – С ними, как правило, и Новый год встречали, чаще всего в Москве у Кассилей. А еще папа и мама как-то особенно нежно относились к Назыму Хикмету. А вообще папа больше любил бывать в гостях. Мы и сами-то семьей относительно редко собирались. Родители были всегда в каких-то разъездах. Мы с сестрой Катей их месяцами не видели и всегда скучали, ждали. А потом сестра работала в одном театре, я — в другом. Графики не совпадали. Потому когда собирались — это становилось маленьким событием».

Кстати, в молодости Костя не планировал становиться актером, он мечтал быть биологом. Родители это поддерживали, потому что сестра Катя уже была актрисой, ее муж — актером. Самого Константина только раздражало, когда говорили, дескать, конечно, и он будет артистом. Какое конечно? Почему вдруг? Но еще учась в школе, ведя научную работу, поездив в экспедиции, Райкин вдруг осознал, что животными увлекается «гуманитарно» – как человек, который к искусству тяготеет, а не к науке. Они ему нравятся в поэтическом смысле, а не в формалине, в разрезе, в фиксации. Они порождают в фантазии какие-то образы, а вовсе не желание изучать их научно. Так в какой-то момент Райкин понял, чем актер отличается от ученого: «Оба изучают мир. Естествоиспытатель его зарисовывает, описывает. А у актера способ изучения пещерный, первобытный. Он хочет стать львом, пантерой, табуреткой, шкафом. И это тоже способ познания, иногда очень успешный. Некоторые вещи актер постигает, как никто другой».

«Мы ругались, словно дети в песочнице»

Райкин поехал в Москву и подал документы в одну из лучших российских театральных школ – Высшее театральное училище имени Щукина при Театре имени Вахтангова. На первом же прослушивании Константин показал себя блестяще, буквально поразив приемную комиссию, он легко сдал все предметы и был зачислен на курс актера Юрия Катина-Ярцева.

Никто, кроме сестры, о поступлении не знал. Родители приехали из Чехословакии, и Костя сообщил им только тогда: «Их реакция была абсолютно доброжелательная, радостная. Потом только я узнал, папа не сомневался, что я стану артистом. Когда мне было лет 11, он меня, оказывается, протестировал. Мы были все вместе где-то на юге, и папа предложил мне пройти вокруг клумбы, не останавливаясь. Гениальное такое задание для артиста любого ранга от студента до мастера. Ты должен, не останавливаясь, родиться, научиться ходить, пойти в ясли, перейти в детский сад, поступить в школу, потом в институт, стать молодым специалистом, превратиться в зрелого человека и умереть от старости, замкнув круг. Когда я это сделал, папа ничего не сказал. Но поскольку я его знал уже неплохо, то понял, что ему понравилось. Он так как-то повеселел, и они с мамой переглянулись. Мне этот день бывает очень сладко вспоминать, потому что вообще папа же был для меня нестрогий. У меня были куда более строгие учителя. Папа просто меня очень любил, и как артиста любил. Он гораздо проще ко мне относился, чем я сам к самому себе».

После окончания учебы Константин пришел в театр «Современник». Проработав там уже несколько лет, он однажды в дружеском кругу в шутку сказал: «У меня будет свой театр!» Произнес и почувствовал некое странное волнение, будто судьбу себе напророчил. В 1981 году Райкин перешел в Театр миниатюр, где руководителем был его отец: «Папа с сыном, оба без кожи, ругались, словно дети в песочнице, и потом вместе рыдали, – вспоминает те времена Константин. – У нас отношения были всегда ужасно нежные, замешенные на любви. Виделись редко, но очень чувствовали друг друга. А тут стали видеться каждый день. Очень болезненное время. Я же не просто попросился к нему в театр как артист, я свое дело хотел организовывать.

У меня в “Современнике” все было в порядке. Галина Борисовна ко мне хорошо относилась, я много играл, был востребован. Карьера складывалась хорошо. Но я сразу сказал папе, что мне надо будет привести молодых артистов, с которыми начну работать сам. Конечно, что-то мы будем вместе играть (так и случилось), но должны еще, наверное, делать и какие-то спектакли без его участия. Я на таких условиях шел. Не собирался просто подыгрывать Райкину».

Было много творческих споров. Забеспокоились другие артисты: Театр миниатюр ведь всегда оставался театром одного человека, а тут вдруг какой-то другой появился и стал раскачивать лодку. Людей привел, заставил работать как-то по-другому. «Если бы папа меня выгнал, я бы ужасно расстроился, на какое-то время даже обиделся, но я бы его понял, – признается Константин. – И житейская мудрость подсказывала именно так поступить. Но его мудрость была, если можно так сказать, в его нюхе. Он был большой интуит. Он почувствовал, что я могу этот театр подхватить, разглядел возможность продолжения. Да, в другом виде, в другом качестве. Но увидел, что я это дело не уроню».

«Я мягкий, добрый диктатор»

В 1987 году театр сменил название на то, под каким его знают сейчас – «Сатирикон». А через год Константин Райкин стал его режиссером и художественным руководителем. Будучи по призванию и по профессии актером, ему нелегко было брать на себя новую роль. Режиссура ведь предполагает навязывание собственной воли другим людям, которые зависят от постановщика. «Я мягкий, добрый диктатор, – говорит на это Райкин. – Руководить делом – значит быть диктатором. Диктатор – это тот человек, который может продиктовать свою волю так, чтобы ее выполнили. При этом не обязательно башку отрывать кому-то. Нет, если надо для дела, я тоже могу это сделать: выгнать кого-то из театра, кого-то наказать. Жесткость в какие-то моменты все-таки нужна».

Он требует от своих актеров полной отдачи, потому что считает, что настоящим артистом сегодня можно стать, только перенапрягаясь: «Я в прошлом занимался лёгкой атлетикой. Но сегодня прыжки в высоту на 2,30 метра уже мало кого интересуют. Вот чтобы прыгать на 2,45, надо, помимо огромного дарования, очень много работать, обладать невероятно отточенной техникой, а ещё особым характером. Так же и в актёрском деле. Когда я занимался спортом, непременно хотел стать чемпионом и рекордсменом. Я спортом занимался не для здоровья, а для рекорда. Шесть лет провел в бесплодных попытках стать лучшим. Прыгал в длину, бегал стометровку. В 9 классе был кандидатом в мастера спорта. Но при этом я не был самым лучшим и решил оставить спорт».

А еще Райкин убежден, что каждый артист должен узнать, что такое провал, и бояться его до смерти, больше смерти: «Это, знаете, как настоящий мужчина должен обязательно получить по морде, и ему должна отказать женщина. Я вижу за 3 километра мужчин, которые никогда не получали по лицу и которым никогда не отказывали женщины. У них плоское представление о жизни. Обязательно надо, чтоб было очень больно лицу, и очень обидно и больно самолюбию. И со стороны мужского кулака, и со стороны женского отказа.

Вот так и артист обязательно должен узнать, что такое провал. Чтобы потом бояться этого, как огня. Как любой артист, я это знаю. Сцена очень коварна. Только ты расслабишься, она дает тебе по башке. Самая ревнивая женщина из всех, которая только есть на свете, это сцена. Как только ты чем-то начинаешь заниматься чуть больше, чем ей кажется правильным, она тебе тут же отомстит».

«В себе люблю похожесть на многих»

В кино Константину сейчас работать не интересно: «Если сравнивать с тем, что каждый день мне приходится делать в театре, я ни на что это не променяю. У меня есть много примеров, когда я отказывал режиссерам. Например, Герману, Спилбергу. При этом думал, что я – единственный, кто сразу сказал нет на предложение Спилберга. И потом еще сумма была неплохая. Я сказал “нет” сразу, не задумываясь. А когда был юбилей у Эльдара Рязанова, которого я очень люблю как зритель, я ему сказал: “Эльдар Александрович, я вас обожаю как режиссера, но в вашем творчестве есть один небольшой изъян – вы никогда меня не приглашали сниматься. Я вас прошу: пожалуйста, пригласите меня. Вы не бойтесь: я все равно у вас сниматься не буду! Но в списке режиссеров, которым я отказал, нет Рязанова”».

Он даже не представляет, какие роли ему сейчас может предложить кино: «Я играл Гамлета. Найдётся ли извращенец-режиссёр, чтобы он мне в кино предложил сыграть Гамлета? Я ведь внешне похож на наше театральное здание, на “Сатирикон”, на это убожество. Но внутри у меня, как и у театра, очень здорово. Когда к нам в театр пришел темнокожий Гриша Сиятвинда, я его спросил: “Гришка, если мы в театр возьмём пьесу “Отелло”, как думаешь, кто будет играть Отелло?” Он затрепетал: “Не знаю”. Я ему сказал: “Как не знаю? Я!” Конечно, я дошутился, потому что Отелло сыграли и Суханов, и Аверин, и Сиятвинда, а я так и не сыграл. Но тем не менее, я играл и Гамлета, и Ричарда Третьего, и Короля Лира. Играть-то я играл, а вот сыграл ли? По-моему  Питер Брук сказал: “Гамлет — это вершина, склоны которой усыпаны трупами актёров и режиссёров”. Я просто лежу среди этих разлагающихся трупов, рядом с этой вершиной, где-то на склоне, один из многих».

Однако зрители любят Райкина и всегда тепло принимают его выступления. Почему так случается, сам он не знает: «Но я в себе очень люблю свою похожесть на многих. Если что-то нравится мне, то это нравится многим, – говорит Константин. – Если мне нравится этот актер, этот рисунок роли, эта музыка, значит, это понравится многим. И это очень хорошо – я похож на зрителя! Потому что каждый из, нас выходя на сцену, рассчитывает в зале на себе подобных. Тогда, как бы сложно я не высказывался, я буду понят. Потому что в театре самое трагичное – когда тебя не понимают зрители. Когда они за тобой наблюдают – и такое вежливое непонимание на лице.

А ведь бывает, когда приходят зрители, а ты смотришь на них перед началом, и думаешь: “Ой, ну что же они такие пестрые, какие-то разные все пришли, какие-то случайные”. И вдруг как начинается спектакль, сильный спектакль. И зал – сурикат! Подобрались, напряглись. Оп, все туда, оп – сюда. И разом все выдохнули: “Ааах!” И они такие единые, не потому, что они одинаковые, они же все очень разные были. Просто в этот момент в них просыпается и прорастает так многоглазо, многолико Господь Бог. Это и есть чудо театра».

Подготовила Лина Лисицына,
по материалам «Итоги», «Звездный бульвар», «Невское время», «Новая», Bumerang.nsk.ru

Поделиться.

Комментарии закрыты