Макс Жеребчевский: «Я от страха делаю всякие чудеса»

0

– Почему вы занялись мультипликацией?

– Я не знаю, наверное, судьба. Кино меня поражало с детства. Я же давно родился, когда кино еще было событием. Первое мое художественное впечатление – это Чарли Чаплин. Он меня потряс просто. Рисовал, как все дети в детстве. Правда, очень рано начал лепить. Пластилин мне купили родители, и я лепил разные штучки и довольно, говорят, хорошо.

– А кто были родители?

– Мама была пианисткой. Она из Лодзи уехала в Киев, чтобы там учиться у профессора Владимира Пухальского в консерватории. Там у нее преподавал Рахманинов, а однокурсником был Владимир Горовиц. А потом все закрылось на революцию. И она уже не работала по специальности, только дома играла. А папа был революционером. Был такой революционный командир Щорс, если помните. Так вот папа был с ним и принимал в партию многих людей, которые потом сделали большие карьеры политические. Например, сталинского министра Зверева. Но потом кто-то написал какой-то донос, и отца исключили из партии, еще при Ленине. Через год тех, кто его исключил, расстреляли, а папу стали звать обратно, ошибка, мол, вышла. Но он не пошел. В идеях он не разочаровался, – всегда верующий был, но разочаровался в политике.

– Помните начало своей художественной жизни?

– Моей первой художественной работой был портрет товарища Сталина. Я его нарисовал лет в 12-13 масляными красками на доске, на которой мама тесто раскатывала. Потом отец повел меня в художественную школу: была такая МСХШ напротив Третьяковки, вроде как при Академии художеств. Эта школа официально называлась «школа одаренных детей», а неофициально – «школа одаренных родителей». Потому что дети были все знаменитых людей. И все были очень культурные, образованные, подготовленные. А у меня папа был не очень грамотный даже. Зато он был строителем, а строитель – нужный человек. Он пришел к директору школы, обещал сделать ремонт, и меня приняли.

– Почему после школы выбор пал на отделение мультипликации ВГИКа?

– Сначала записался на натурное кино. Там преподавал Борис Дубровский. Я к нему попал, он очень стал меня опекать, но я почувствовал прямо на первом семестре, что это не мое дело. Не хочу я заниматься декорациями. Я вообще думал, что по окончании ВГИКа займусь книжной графикой. А так как мультипликация близка к книжному иллюстрированию, то я сразу после первого семестра распрощался с Дубровским и перешел на мультипликацию.

– И потом уже прямиком в «Союзмультфильм»? По распределению?

– Нет, было иначе. Я знал, что мест там нет, но взял картинки и пошел. А так получилось как раз, что мой приятель Натан Лернер работал тогда с Михаилом Цехановским над «Дикими лебедями» и рассорился с ним вдребезги. Цехановский посмотрел на мои работы и ухватился за меня как за спасательный круг, чтобы как-нибудь вытащить картину. Персонажи все были Лернера, и решение стилистическое, и все, надо было, только доводить эту работу. И я стал вытягивать, не имея опыта, вынужденный вливаться в чужой материал, чужой стиль. К счастью, я такой тип, что от страха делаю всякие чудеса, меня надо только сильно напугать, я тогда становлюсь очень спокоен и делаю что-то невероятное. В общем, мы закончили фильм первой категорией, он был принят на «ура!».

– Как получилось, что вы начали работать с Василием Ливановым?

– Мы с Ливановым вместе в художественной школе учились. И у него было какой-то такой момент в биографии, когда он оказался как бы между работами. Ведь у артистов сложная жизнь: есть работа, нет работы. А он был очень талантливый человек и, кроме всего, писал сказки. Одну из этих сказок он принес на «Союзмультфильм» и предложил поставить. Мы случайно встретились в коридоре, обрадовались друг другу очень. И решили вместе кино делать. Первым был «Самый, самый, самый, самый», а всего пять фильмов.

– Тем не менее, на первых «Бременских музыкантах» режиссером был не он, а Инесса Ковалевская?

– Потом мы делали вместе с Ливановым «По следам бременских музыкантов». Но он изначально был связующим персонажем этой истории. Он связал и Гладкова, и Энтина, кроме того, его сценарий, его задумка. Они все были очень занятые ребята – и Энтин, и Гладков мало внимания уделяли нашей работе. Ливанов тоже исчез. И было сначала непонятно, как решать этот фильм. Ковалевская не стала предлагать какого-то решения, как это должен был бы сделать режиссер, а понадеялась на меня. Я начал решать стилистику в классическом стиле. Ливанов тогда сказал: «Главный герой должен быть второгодником, хулиганом, бандитом, а не красавчиком таким», – и что-то нарисовал, какой-то набросочек сделал. И тут я уже понял направление. К тому же появился тогда фильм «Желтая подводная лодка». Я был им потрясен и стал в эту сторону нажимать.

Нам дали пролонгацию, месяца два-три на переделку, но, по-моему, мы даже зарплату не получали. И дирекция, надо сказать, после первой неудачи очень скептически относилась до поры до времени. Но потом директор попросил показать ему рабочий материал. А у нас как раз была Атаманша с пляской на бочке. И мы ему показали черновые пробы. Я помню, он подскочил до потолка и орал: «Здорово!» Так и пошло, все здорово. Подобрались мультипликаторы великолепные. Музыка. И исполнение. В первом – Олег Анофриев, а во втором – Магомаев. Так сошлось, что все компоненты фильма, весь его фундамент – все было на высшем уровне. Раз в жизни такое бывает – подарок Всевышнего.

Мария Терещенко
«Кино-театр.ру»

Поделиться.

Комментарии закрыты