Михаил Кожухов: «В людях меня восхищает талант»

0

Журналист рассказал о том, за что просил прощения у чилийского диктатора Аугусто Пиночета, что удивительного нашел в датском бутерброде и какие явления отнес бы к разряду чудес.

Крови было много…

— «Недисциплинирован. Склонен к необдуманным поступкам». Эту характеристику я получил много лет назад после сборов в летних лагерях Коломенского высшего артиллерийского командного училища под Рязанью. Точнее про меня еще никто не написал.

Необдуманных поступков в моей жизни было много, но самые серьезные из них — это поездка на войну в Афганистан и работа пресс-секретарем Путина. При этом неизвестно, какая встряска была мощней. Во власти я рисковал репутацией, на войне — жизнью.

Все события 23 ноября 1988 года я помню до мелочей. В этот день планировалась поездка по провинции Нангархар — нашим военачальникам надо было продемонстрировать иностранным журналистам, как при советских войсках налаживается мирная жизнь. Я немного замешкался и обнаружил, что мое любимое место на бронетранспортере — над водителем — занято. Мне это не понравилось. Дело в том, что я суеверен, и мне казалось, что на башне буду невредим. Но все вышло иначе. Именно благодаря тому, что мне пришлось сесть не на башню, я уцелел. Нас начали обстреливать со стороны гор, людей не осколки снарядов задевали, а секла гранитная крошка, откалывавшаяся от скал. Среди журналистов были тяжелораненые. Крови было много. Когда начали стрелять, обезумевший афганский водитель нажал на газ… Я очень хорошо помню, как упал на броню и подумал: «На хрена тебе это надо? Что ты вообще делаешь на этой войне? У тебя же маленький сын растет…» Это был не страх, а тихая грусть и понимание того, что у меня нет никаких мозгов. Машина мчалась вперед, а я лежал и ждал, когда все закончится.

Моя афганская командировка продлилась около четырех лет. Война многое дала мне понять, но меня не изменила. Она никого не меняет. Хорошие люди там становятся лучше, плохие — хуже. А такого, чтобы хороший стал скотиной, не бывает.

Козаков стал для меня богом

— Мне кажется, что я помню себя еще во младенчестве. Такая картинка: бабушкино лицо, склонившееся надо мной, и она приговаривает: «А дубочек, а дубочек, скоро Мишеньке годочек!» В раннем детстве я жил у дедушки с бабушкой в подмосковном селе Никольское. Потом была Москва. Я оказался в доме с потрясающей атмосферой (мама Михаила — театровед, журналист Галина Кожухова, отчим — актер Алексей Петренко. — Прим. авт.). У нас собиралась актерская компания — с застольем, песнями, разговорами. Часто приходили Иннокентий Смоктуновский, Владимир Высоцкий, Ростислав Плятт.

Каждый персонаж — удивительный. Когда на пороге появлялся Булат Окуджава, для меня было потрясением, как он может ходить в такой потертой шапчонке из кролика? А ему было абсолютно все равно, как она выглядит, — лишь бы удобно.

Одним из моих кумиров был наш частый гость Котэ Махарадзе. Я мало встречал людей, столь энциклопедически образованных. Жалко, что его запомнили только как футбольного комментатора — это была лишь 1/48 того, чем занимался Котэ. Он переводил на грузинский Маяковского. Трудно назвать область, которая была бы ему неизвестна. А вот в семье у них с Софико Чиаурели все было иначе: то, что должен делать дома мужчина, выпало на ее долю. Пока Котэ сидел и размышлял о том, стали мы лучше или хуже со времен Сократа, она забивала гвозди и меняла краны.

Впечатление, будто ты стоишь перед Джомолунгмой, осталось у меня от Георгия Товстоногова (главный режиссер Большого драматического театра в Санкт-Петербурге. — Прим. авт.). Это был человек-скала с низким, очень красивым голосом и величественными манерами. Мне кажется, он не говорил каких-то обычных, случайных фраз, а изъяснялся исключительно афоризмами…

Смоктуновский запомнился своей трогательностью, которая была в жизни точно такой же, как на экране. Он был беззащитным и уязвимым. Хотя мог бы стать другим — судьба его била, он прошел настоящую жизненную мясорубку: родители были осуждены, он жил где-то на Севере, приехал в Москву, его не брали ни в один институт, ни в один театр.

Самые светлые мои воспоминания связаны с Михаилом Козаковым. Он служил в «Современнике». Козаков блистательно играл премьеру «Сирано де Бержерака» — темпераментно, с огромным приклеенным носом. В детской памяти осталось, что прямо со сцены он подарил мне шпагу. Мне было лет семь, и этот дар, сделанный в атмосфере театрального праздника, был для меня потрясением. В тот момент Козаков стал для меня богом. Мне было абсолютно все равно, сколько у него потом было жен, детей и много или мало в нем «мужского конца»…

Не люблю ничего менять

— Я очень легко адаптируюсь к ситуациям, могу жить где угодно и с кем угодно. У меня крайне примитивные потребности. Новую рубашку покупаю тогда, когда та, что на мне, превратилась в лохмотья. Вообще не люблю ничего менять. Одежда, еда и бытовые условия могут быть самыми скромными — я так устроен. Для меня главное — новые эмоции, впечатления. К счастью, меня очень легко удивить. Недавно меня потрясло, что национальным датским блюдом является бутерброд. И для того чтобы его правильно готовить, кулинары должны учиться три года, только в этом случае они получат специальную лицензию!

Я не верю в чудеса, но несколько раз в жизни видел вещи, которые не мог объяснить. Вот, например, хамбо-лама Итигэлов в Иволгинском дацане в Бурятии. Человек умер — хотя непонятно, умер ли? — еще в 1927 году. Сидит, смотрит на тебя… В голове не укладывается: ну как это может быть, что почти за 100 лет с его телом ничего не происходит? Ламы сами не могут объяснить… Ничуть не меньше потрясло то, что я видел в Шаолине: монах стоял вверх ногами, опираясь на два пальца. Нельзя натренировать два пальца так, чтобы они держали твой вес! Просто невозможно! Но это было!

А вот Аугусто Пиночет, у которого я брал интервью, меня не впечатлил. Обычный человек, обычный генерал, который оказался вовремя на своем месте. Я познакомился с ним в 1993 году, когда снимал фильм о 20-летии военного переворота в Чили. Он был построен на монологах людей, которые по-разному относились к этим событиям. Там была вдова погибшего члена ЦК, которая проклинала Пиночета, карабинер, который его восхвалял, инженер, интересовавшийся больше машинами, а не политикой. Получался фильм о Пиночете без главного героя. И мне показалось, что это неправильно. Я прилагал колоссальные усилия, чтобы получить его интервью. Все было безрезультатно. Но в ту пору в Чили проходили выборы нового главы государства, и мы пораньше приехали на один из избирательных участков, чтобы снять об этом сюжет. И увидели, как из машины выходит какой-то генерал в белоснежной форме с золотыми позументами. Генерал оказался военным комендантом города Сантьяго. Я ему все рассказал — и про фильм, и про необходимость интервью. Он, оставив телефон, попросил перезвонить. Я был уверен, что это просто вежливая форма отказа. Но, набрааши номер, услышал: «В 11:30 глава сухопутных войск (тогда Пиночет занимал эту должность. — Прим. авт.) встречается со вновь избранным президентом Чили, а в 12:15 ждет вас в министерстве обороны». Я заранее написал дипломатичные вопросы. Помощник Пиночета вычеркнул из списка все, за исключением вопроса о том, кто были его родители. И строго сказал: «Вы входите в кабинет, здороваетесь, 30 секунд оператор вас снимает, потом он выходит, а вы еще три минуты говорите с Пиночетом». Я отвечаю: «Классно, но это не совсем то, о чем я мечтал. Предлагаю другой способ: мы входим, оператор начинает снимать, и мы понимаем, хочет со мной говорить Пиночет или нет». Он махнул рукой. Вхожу к Пиночету и вместо приветствия говорю: «Господин генерал, я хочу попросить у вас прощения». Он спрашивает: «За что?» — «За те глупости, которые написал о вас, когда был молод и находился под влиянием коммунистической пропаганды». И Пиночет сказал: «Садитесь…» Мы стали беседовать и разговаривали до тех пор, пока адъютант за его спиной не стал прыгать, показывать на часы.

Я понял: если с этого интервью начать фильм, его точно досмотрят до конца. Фильм показали в воскресенье, в полдень, когда ничего не происходит, а все телевизоры работают. Первым отреагировало испанское агентство EFE, потом тему подхватили другие СМИ. На следующий день главная газета Чили Santiago De La Hora вышла с гигантским заголовком: «Россия просит прощения у Пиночета». Наш посол, положив под язык таблетку валидола, отправил телеграмму всем начальникам про то, какая сволочь журналист Кожухов, который пустил под нож все усилия посольства по укреплению отношений с Чили. Потом в нашей прессе вышло несколько публикаций, в которых меня пинали ногами, называя апологетом чилийской военщины. Но на этом история не закончилась.

В Сантьяго через две недели после выхода моего фильма проходил авиационный салон. Его посетил Пиночет. К генералу подошли журналисты и вместо того, чтобы задать вопрос, нравятся ли ему самолеты, спросили: «Что вы думаете о том, что Россия попросила у вас прощения?» Пиночет им на это ответил, мол, я всегда знал, что семена, которые мы посеяли в 1973 году в Чили, рано или поздно взойдут в России. И меня начали пинать с новой силой…

Почему я бедный, если умный?!

— Меня мучает вопрос: почему я такой бедный, если такой умный? Не могу шиковать, запуская руку в карман. Не достиг той степени свободы, когда не нужно думать о том, что надо зарабатывать на хлеб. Если бы у меня было много денег, я бы сделал проект, о котором уже давно думаю, — документальный сериал о великих мореплавателях и первопроходцах, которыми можно гордиться.

В людях меня восхищает талант, преданность своему делу. Восхищают необъяснимые и возвышенные движения человеческого сердца. Люди, которые в момент выбора совершают неправильные с точки зрения большинства поступки. Не выгодные, а основанные на каких-то совсем иных мотивах. Меня восхищает известный на весь мир математик Перельман, доказавший теорию Пуанкаре (до него над ней бились более ста лет) и отказавшийся от полагающейся за это награды в миллион долларов.

Недавно меня поразил мой друг журналист Андрей Иллеш. Много лет подряд он каждую неделю писал свою полосу в «Неделе». Потом заболел, ему пришлось удалить одно легкое. Так вот, в день, когда он лежал на операционном столе, вышла его статья. И через неделю, когда находился в больнице в тяжелом состоянии, — тоже. Я бы так не смог…

Боюсь ночных бабочек

— Мне повезло с профессией. Журналистика — способ изучать жизнь и себя. Я даже несколько открытий сделал. Шестой закон Кожухова звучит так: «В мире с каждым годом все больше хорошеньких барышень, которые все меньше и меньше обращают на тебя внимание». Третий закон Кожухова: «Человек начинает жить и мечтает об устройстве мира, а заканчивает мечтой об устройстве своих 12 соток». Остальные я еще не сформулировал.

Есть один важный профессиональный закон, который поведала мне подружка Джана Шнайдер. Ее судьба трагична. Эта американская журналистка прошла 18 войн, получила тяжелейшее ранение в Сербии, чудом выжила, но повредилась рассудком. Сейчас она живет в сумасшедшем доме под Нью-Йорком. Джана говорила: «Цель журналистики — напоминать власти о долге, а обществу — об идеалах». Ни убавить, ни прибавить. Джана была бесстрашней многих мужчин. И уж точно бесстрашней меня.

Я многого боюсь. Мои страхи неоригинальны — боюсь инсульта. Еще немощи, старости, нищеты. А панический ужас вызывают во мне толстые мохнатые ночные бабочки…

Смерти боюсь. Обидно, что все эти горы и реки останутся, но ты их уже не увидишь. Меня интересует, как другие люди справляются с неотвратимостью смерти, как учатся не плакать. Я в свое время скептически отнесся к идее снять похороны на Бали. Но потом был очень доволен, что согласился: ничего радостнее, чем это событие, не видел. Сотни людей приходят к дому покойника, смеясь в голос и обмениваясь подарками. Затем начинаются танцы, песни, шествие с карнавальными фигурами. Завидуешь их умению верить в то, что после смерти человек получил шанс на новую, более счастливую жизнь.

С большим интересом изучаю все, что касается мировых религий. Мне интересно. Я такой теолог-атеист. Мое неверие в Бога совсем не мешает мне иногда перекладывать на него ответственность. В зависимости от настроения поминаю разных святых. Иногда читаю буддистскую мантру, иногда «Отче наш», могу прочитать мусульманскую молитву или перекреститься. На всякий случай. Я остаюсь атеистом, потому что считаю, что мною никто не руководит, никто не ведет меня. Все хорошее и все плохое я сделал своими руками, мне никто не помогал. И в принципе, без крайней нужды предпочитаю не обращаться за помощью к посторонним.

Наталья Николайчик,
«Знамя юности»

Поделиться.

Комментарии закрыты