Михаил Кожухов: «Я умею делать все, что должен уметь русский мужчина»

0

Чего больше было в его жизни – удач или неудач? «Здесь важна точка отсчета, – говорит сам Михаил. – Если ты начинаешь с мечты жить в хорошем доме, ездить на шикарной машине, то мою жизнь можно считать достаточно успешной. Но я-то мечтал о другом – хотел написать больше, чем Горький, набраться столько впечатлений, чтобы утереть нос Хемингуэю. В этой системе координат я достиг немногого. В общем, неудач больше, чем хотелось бы».

«На войне я ощущал себя солдатом»

Михаил Кожухов родился 16 декабря 1956 года в Москве. Он окончил факультет иностранных языков, но работать начал в журналистике: «Эта профессия выбрала меня сама. Моя мать, Галина Кожухова, по профессии журналист, театровед. Работала в главной газете Советского Союза – “Правде”. Единственное, что я постоянно слышал дома, – это разговоры о газете и о театре.

Среди маминых друзей были люди, которые являются кумирами миллионов, – Аркадий Райкин, Георгий Товстоногов, Иннокентий Смоктуновский, Олег Ефремов. На моей гитаре за семь рублей пятьдесят копеек играли Владимир Высоцкий и Булат Окуджава. Я просто вбил себе в голову, что мне тоже нужно заниматься журналистикой».

Первое интервью Михаила было с Леонидом Утесовым: «Приближался его юбилей. У него была кладовка, заваленная письмами со времен войны. А он был одинок к этому времени. И ему, видимо, не хватало сил, чтобы эти письма разобрать. Он мне пожаловался, а я только через несколько лет, повзрослев, догадался, что это была скрытая форма просьбы».

Кожухов прославился в международной журналистике, он успел поработать собкором «Известий» в Южной Америке и корреспондентом. «Комсомольской правды» в Афганистане. Именно там он испытал множество острых ощущений: «Была война, все воевали, и я себя ощущал солдатом. У меня был автомат Калашникова и пистолет, который я носил в барсетке. Почему-то я не знал тогда о Женевской конвенции 1913 года, которая запрещает журналисту в районе боевых действий брать в руки оружие. Поэтому летал на перехват караванов вместе с ребятами из группы захвата. Конечно, стрелял.

Наверное, попадал… И это была самая крутая штука, которую я испытал на свете. Потому что есть группа прикрытия, которая занимает оборону и просто лежит, прикрывает, а потом прыгает группа захвата и бежит, наступает. Выбрасывают не на сам караван, а метрах в 100-150. И этот бег по степи к каравану, в цепочке спецназовцев под зрачками автоматов группы прикрытия, глядящих тебе в спину, — нечто неповторимое! Мечущиеся верблюды, кричащие люди, вертолеты, закладывающие виражи… Довольно острое ощущение.

А 23 ноября 1988 года наши решили показать иностранным журналистам, как хорошо без советских войск живет Джалалабад. Я не хотел ехать, но меня уговорил один генерал. И я поехал. “Духи” устроили засаду и прямо с гор расстреляли нашу колонну. А у меня на БТРе всегда было место, на котором я, суеверный, ездил – над водителем. Это место в тот раз оказалось занятым, и мне пришлось сесть сзади, что меня и спасло. А те, кто сидел на моем месте, люди справа и слева – 9 человек – были ранены, и некоторые – тяжело. И случилась совсем дурацкая ситуация: все вокруг меня в крови и – хочешь верь, хочешь нет – в этот момент у меня совсем не было страха.

Я спокойно прилег на броню, потому что деваться от шквального огня все равно некуда – внутрь машины затащили какого-то афганца с перебитой сонной артерией. Какая-то японка орет, непонятно почему: то ли ей просто страшно, то ли в нее попали… И вот я прилег на броню и думаю: елки-палки, какой же ты, Кожухов, дурак! Тебя сейчас здесь забьют, что и кому ты этим докажешь? Сыночек у тебя дома растет, а ты тут геройствуешь на безумной, бессмысленной войне. И вот тогда мне стало грустно».
Острых ощущений хватало и в мирное время: «В Бразилии, где я работал собкором “Известий”, меня ограбили среди бела дня чуть ли не в центре Рио-де-Жанейро. Три черных урода подошли и стали тыкать ножом в лицо. А у меня был только что подаренный мне рюкзак. На поясе сумочка с документами и деньгами. Нож к горлу – я не то чтобы испугаться, вообще ничего понять не успел. Ласкающее такое движение вдоль пояса – на все это ушло три секунды. Я в полицию, там ребята достали длинные пистолеты, мы стали ездить на машине с мигалкой, искать… Куда там! Хотя Латинскую Америку я очень люблю».

Яркие воспоминания остались у Михаила и о Колумбии: «Я поехал туда, чтобы присмотреться к наркомафии. Прибыл в Кали. Позвонил в местную газету, нашел человека, который пишет про наркотики, представился. “Приходи”. Прихожу: “Что тебе надо?” “Да вот, наркомафией вашей интересуюсь”. Говорит: “Подойди к окну, что там видишь?” Смотрю – памятник какой-то стоит. “Это памятник журналистам, – поясняет коллега, – их интересовала наркомафия. Рекомендую вам сегодня же уехать из города”. И все без шуток, спокойно. Я уехал. Наркомафия – это слишком серьезно. А ситуация просто дурацкая: все равно, как если какой-нибудь колумбиец приедет к нам и попросит познакомить его с нашей мафией».

Помощник Путина

После долгих лет работы в журналистике Кожухову предложили стать пресс-секретарем Владимира Путина, когда тот впервые занимал должность премьер-министра: «Москва же очень маленький город, и, в общем, мы все здесь друг друга знаем. И кто-то очень правильно сказал, что через второго человека ты здороваешься с президентом. Я семь лет проработал в “Комсомольской правде”, у меня там было много друзей, начиная с Андрея Максимова и заканчивая Валентином Юмашевым. Он и сделал мне предложение. А поскольку я никогда ни о чем подобном не думал, это предложение показалось мне безумно странным. Но я подумал, что оно дает возможность не привычного поступательного развития, а какого-то прыжка вбок, – и вот это было очень заманчиво. Кроме того, меня давно уже интересовал вопрос, как эта гигантская страна управляется. Мне хотелось знать ответ».

С Путиным Кожухов общался тогда ежедневно: «У него колоссальная интуиция, и он очень умело ею пользуется. Иногда, когда Путину не нравилось, как подготовлен ответ на какое-то адресованное ему письмо, которое он считал очень важным, он вызывал меня и просил написать как-то иначе. Это, пожалуй, единственное, что мне приходилось писать. Самой важной моей обязанностью, я бы так сказал, была полемика в ходе думской кампании: какие-то заявления, комментарии, акценты, которые Путин по каким-то причинам не мог озвучивать, – это был вынужден делать я».

Кожухов работал в должности пресс-секретаря премьер-министра, хотя таковой в правительстве России не было, потому что ее нет в Законе о правительстве России: «С этим тоже связана забавная история. Когда я пришел в Белый дом, меня спросили: “Михаил Юрьевич, вы кем хотите быть?” Я ответил, что, собственно, приглашен пресс-секретарем. Мне сказали, что по закону это невозможно. “Вы можете быть помощником или советником. Вот кем вы хотите стать?” Я подумал, что “советник” звучит более возвышенно, и сказал: “Советником”. Мне говорят: “Неправильно. Потому что помощнику положена машина с федеральными номерами, а советнику не положена”. И тогда я сказал: “Ну, буду помощником, что за проблемы!” А вообще моя обязанность состояла в том, что я находился при Путине 18 часов в сутки, сопровождая его абсолютно на все мероприятия, присутствуя почти при всех его беседах, при разговорах с премьерами, президентами и прочая, и помогал распространению информации обо всех этих событиях».

Было у Кожухова и множество неформальных разговоров с Путиным: «Должен вам заметить, что он абсолютно естественный человек, ненадутый, нечванливый. И поэтому тоже я согласился к нему прийти. На самом деле это очень непривычно и очень тяжело: из вольных художников – в человека, который стоит в первой приемной перед дверью. Это крайне тяжело. Однако хотите – верьте, хотите – нет, но я абсолютно не изменился».

В Белом доме Михаилу поначалу предложили занять каморку, в общем, пригодную для пишущего человека, но мало подходящую для приема серьезных посетителей. В ответ на его аргументы сказали: «Но у нас нет другого помещения». «А бывший кабинет Чубайса? – спросил Кожухов. – Он ведь пустует». На это возражений не последовало, и Михаил поселился в кабинете вице-премьера.

«Кстати, один из любопытнейших уроков всего этого дела – не с кабинетом, а с моей историей в Белом доме, – невозможность объяснить глаза людей, которых ты знал “до того”, “во время того” и “после того”, – рассказывает Кожухов. – Я же с большинством всех этих лидеров фракций, губернаторов – начальников! – общался в своей журналистской ипостаси, и общение с ними в новой должности не стало для меня чем-то невероятным. Но, уверяю вас, когда мы стали встречаться в Белом доме, у них были совершенно другие глаза – заискивающие, подобострастные, испуганные. И такая же перемена, но в обратную сторону, произошла с ними, когда я перестал там работать. Хотя единственное, что было забавно: ко мне подошел Явлинский и сказал: “А вы, оказывается, порядочный человек”. Это уже после того, как я ушел из Белого дома. Не добровольно, но почему – черт его знает! Мне никто не объяснил».

«Недавно ездил на “Мерседесе” с федеральным флажком, а тут бегай по арене!»

После работы в Белом доме Михаил Кожухов вновь оказался на телевидении: в программе «В поисках приключений» он осваивал самые разные профессии. Легко ли было переквалифицироваться из пресс-секретарей Путина в рикшу или укротителя акул? «Конечно, нет, – уверяет Кожухов. – Поначалу от таких перемен все дрожало внутри. Помню, когда продюсер сказал, что мне предстоит жонглировать в китайском цирке, я чуть в драку не полез. Еще бы! Недавно ездил на “Мерседесе” с федеральным флажком, гаишники мне честь отдавали, а тут бегай за мячиком по арене». Тогда у Михаила с продюсером началась такая ругань и такие крепкие русские выражения пошли в ход, что китайцы вызвали полицию. Они не поняли, как проходит творческая дискуссия по-русски.

Михаил стал первым иностранцем, вышедшим на сцену в Пекинской опере. В Египте он изучал танец дервишей с юбкой. Брал уроки каллиграфии, «работал» аферистом возле пирамиды Хеопса – за пятнадцать минут он заработал 20 долларов, облапошив девушку из Мексики и туриста из Америки. Правда, потом весь заработок отдал хозяину верблюда, за слезание с которого и взимались немалые деньги.

Работодатели, между прочим, с интересом следили за иностранцем. Журналист не халтурил. После окончания «временного трудового соглашения» несколько хозяев даже предлагали ему постоянную работу.

О самом страшном случае, произошедшем во время съемок «В поисках приключений», Михаил Кожухов предпочитает не распространяться, уж больно дело было серьезное. Начиналось все, как вполне туристическое развлечение в Египте: ведущий прыгнул с парашютом. Тот не раскрылся, и телеведущего пришлось спасать инструктору, поймав того на лету. «Я сразу сообразил, что происходит что-то не то, но, как обычно в таких случаях, понадеялся, что пронесет, – говорит Михаил. – Если бы не тот парень, точно бы не пронесло. Развлечение было туристическим, а морг мог оказаться вполне реальным».

«Не знаю, как общаться со вселенными»

Их тех профессий, которые пришлось осваивать Кожухову, ни одна не пригодилась ему в жизни: «Обычно мне редко встречаются буддийские храмы или тростник, из которого плетут корзины. Но любой опыт что-то прибавляет человеку. Думаю, отчасти успех программы объясняется тем, что я многое умею. Например, ездить верхом, плавать с аквалангом, боксировать, колоть дрова, разводить огонь, даже шить и вязать. Не думаю, что есть много людей, которые могут все это делать.

Мои родители развелись, когда мне было шесть лет. Я вырос у дедушки с бабушкой в Подмосковье, в поселке Никольское. К работе меня приучил дед. Он научил меня выпрямлять ржавые гвозди, так как жили они бедно. Двуручной пилой я мог управлять уже в семь лет. Меня не пускали гулять, пока я не вскопаю грядки. Тогда я все это ненавидел, теперь же безумно благодарен деду. Ведь именно благодаря ему я умею делать все необходимое по хозяйству. Все, что должен уметь среднестатистический русский мужчина. Не бразильский, не английский, не французский, а именно русский».

У Кожухова растут сын и дочь. Но воспитывает он их – как бог на душу положит: «Для меня это проблема. Не знаю, как правильно их воспитывать. Пытался читать книги, но они мало что дали. Однажды Гёте сказал: “Каждый человек – это Вселенная. Под каждым могильным камнем лежит всемирная история”. Как с этими вселенными обращаться, не знаю. Искренне завидую людям, которые думают, что знают, как. Но, боюсь, они ошибаются тоже.

Когда родился мой сын, я сел писать письмо, которое по моей гениальной задумке он должен был прочесть в 18 лет. Просидев несколько часов и испачкав много листов бумаги, я понял, что хотел бы сказать одну простую вещь. Он может вырасти глупым или умным. Он может быть удачным или неудачным в профессии. Но больше всего я хочу, чтобы никто не смог показать на него пальцем и сказать: “Вон идет плохой человек”. Мое письмо так осталось ненаписанным».

Подготовила Лина Лисицына
По материалам  [link=http://www.ruscourier.ru]«Русский курьер»[/link], «[link=http://www.moles.ee]Молодежь Эстонии» [/link], [link=http://www.rodgaz.ru] «Родная газета»[/link], [link=http://www.sudarushka.su]«Сударушка» [/link]

Поделиться.

Комментарии закрыты