Михаил Зощенко: «Смех был только в моих книгах»

0

До сих пор биографы Зощенко спорят, появился он на свет 10 августа или 9-ого, в 1894 году или в 1895-ом. Но именно сейчас в Петербурге проходят торжества, посвященные 115-летию со дня рождения грустного гения смеха.

«Били меня – три раза»

Отец Зощенко был художником-передвижником, мать до замужества была актрисой, писала рассказы. В 1913 году Зощенко поступил в университет, а через год отправился на Кавказ. Там «дрался в Кисловодске на дуэли с правоведом К. После чего почувствовал немедленно, что я человек необыкновенный, герой и авантюрист – поехал добровольцем на войну, – вспоминал Зощенко. – Офицером был. Меня однажды в революцию заперли в городском холодильнике. А после революции скитался я по многим местам России. Был плотником, на звериный промысел ездил к Новой Земле, был сапожным подмастерьем, служил телефонистом, милиционером, был агентом уголовного розыска, карточным игроком, конторщиком, актером, был снова на фронте добровольцем в Красной армии.

Врачом не был. Впрочем, неправда – был врачом. В 17-м году после революции выбрали меня солдаты старшим врачом, хотя я командовал тогда батальоном. А произошло это оттого, что старший врач полка как-то скуповато давал солдатам отпуска по болезни. Я показался им сговорчивей. А вот сухонькая таблица моих событий: арестован – 6 раз, к смерти приговорен – 1 раз, ранен – 3 раза, самоубийством кончал – 2 раза, били меня – 3 раза. Нынче же я заработал себе порок сердца и потому-то, наверное, стал писателем. Иначе – я был бы еще летчиком».

Однако именно в литературе видел Зощенко свое настоящее призвание. Он писал юмористические рассказы, но многие мемуаристы отмечали, что их автор был человеком грустным, замкнутым. «Еще бы ему не быть печальным! – говорит на это Зоя Томашевская, которая была знакома с писателем. – Видеть мир таким, как видел он! Зощенко вовсе не считал свои рассказы веселыми. Михаил Михайлович приходил к нам – прочесть новый рассказ. Помню, как читал “Фотокарточку”. Ровным-ровным голосом. Мы все умирали от смеха! А у него были совершенно печальные глаза! И только когда закончил, спросил: “Правда смешно?” Он не улыбнулся ни разу! Зощенко верил, что, высмеивая нелепую “социалистическую действительность”, он делает доброе дело. Что он воспитывает людей. Если бы издевался, читая, обязательно бы смеялся!

Иногда мы встречались с ним на лестнице. Он спускается, я поднимаюсь. Возвращаюсь домой с концерта в филармонии. Михаил Михайлович любитель был поговорить. Присаживаемся на подоконник. Если я говорила, что была на концерте Шостаковича, Михаил Михайлович обязательно что-нибудь интересное про Шостаковича расскажет. Например, такое: Дмитрий Дмитриевич очень часто звонил ему. Выпалит нервной скороговоркой: “Миша, умоляю тебя, зайди ко мне! Срочно нужно поговорить!” Шостакович был очень нервным человеком. “Ну я и шел к нему”. Шостакович усаживал Зощенко в кресло. Тот сидел молча. А Шостакович начинал бешено ходить из угла в угол. Потом медленнее, медленнее. Потом радостно смеялся, бросался к нему: “Спасибо тебе, дорогой! Так надо было поговорить!”»

«Сталин ненавидел меня и ждал случая, чтобы разделаться»

Зощенко могли бы простить «несоветский» язык и «сомнительные» сюжеты его творений, если бы Михал Михалыч, как он говорил, без всякого заднего умысла не изобразил глупого и наглого усача в рассказах о Ленине. Кремлевский обладатель усищ никак не мог поверить, что это не про него. Но официальным поводом стало другое произведение – это была детская история «Приключения обезьяны». Зодчие светлого будущего усмотрели в рассказе намек, что советский человек живет хуже какой-то там макаки. Особенно возмутила их мысль, что «обезьяна – не человек. Не понимает, что к чему. Не видит смысла оставаться в этом городе».

14 августа 1946 года коммунисты приняли постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». В нем говорилось, что «Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливой, карикатурной форме». Находящемуся в Париже Илье Эренбургу Николай Тихонов рассказывал, как Сталин заявил, что Ахматова и Зощенко – «враги». Жданов выступил в Ленинграде перед писателями. Он говорил о Зощенко: «пошляк», «пакостничество и ерничество», «пасквилянт», «бессовестный литературный хулиган». Автора назвали «подонком литературы», а еще парочку его произведений «галиматьей, нужной только врагам нашей родины». Масло в огонь подлило и то, что во время Второй мировой, на которую Зощенко не взяли по состоянию здоровья, «списав» в эвакуацию, он стал работать над книгой-исповедью «Перед восходом солнца» – о том, как победить своих демонов внутри, как изжить страх, как бороться с припадками депрессии. Он перечитал всего подпольно раздобытого Фрейда, работы по йоге и парапсихологии. Это тоже возмутило вождя народов, мол, вся страна борется с врагом, а этот забился в тыл и нет, чтобы строчить пропагандистские творения, так начал в себе копаться, выстраивать какие-то психологические теории, лишенные духа коллективизма.

«Сталин ненавидел меня, – говорил писатель, – и ждал случая, чтобы разделаться. “Обезьяна” печаталась и раньше, никто на нее внимания не обращал. Но тут пришел мой час. Могла быть и не “Обезьяна”, а “В лесу родилась елочка”. Топор навис надо мной с довоенной поры, когда я опубликовал рассказ “Часовой и Ленин”.

Но Сталина отвлекла война, а когда он немного освободился, за меня взялись».

Примечательно, что Ахматова и Зощенко в некотором смысле попали под удар случайно: нужны были знакомые имена, а они под литературные репрессии подходили почти идеально. Имена, а не жизни. Их не арестовали, не сослали, не расстреляли. Просто отлучили на некоторое время от литературы. Ахматова выдержала удар, не сломалась. А вот Зощенко никак не мог понять, почему его пинали ногами и власть, и коллеги. Он спросил могущественного Фадеева, в чем дело, и тот ответил: «На тебя обиделся сам Сталин: писать надо непременно ему». И Зощенко написал: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Я никогда не был антисоветским человеком». И в конце письма: «Я никогда не был литературным пройдохой или низким человеком, или человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров. Это ошибка. Уверяю вас».

Спасая мужа, и жена писателя Вера Зощенко обратилась к Сталину с посланием: «Цель моего письма – чтоб вы поверили, что Михаил Зощенко никогда не был и не мог быть антисоветским человеком, пошляком и грязным пасквилянтом, что дело всех честных советских людей – и его дело, в котором он кровно заинтересован, что он всегда думал, что своим трудом приносит пользу и радость советскому народу, что не с злорадством и злопыхательством изображал он темные стороны нашей жизни, а с единственной целью – обличить, заклеймить и исправить их. Цель моего письма – чтобы вы, кого я так высоко ставлю, мнением кого дорожу, как святыней, знали правду. Я ничего не прошу, потому что просить нечего». Письма не помогли. Вполне возможно, что вождь даже не удосужился их прочитать.

«Выхожу из беды с немалым уроном»

А тем временем пункт постановления ЦК «прекратить доступ в журнал произведений Зощенко, Ахматовой и им подобных» начал активно осуществляться. Кислород был перекрыт. «Мне теперь почти никто не звонит, – говорил Зощенко Леониду Утесову, – а когда я встречаю знакомых на улице, некоторые из них, проходя мимо меня, разглядывают вывески на Невском так внимательно, будто видят их впервые».

Один из таких знакомых с криком: «Миша, не погуби!» – перебежал от писателя на другую сторону тротуара. Печататься было невозможно, и Зощенко приходилось заниматься поденной работой – переводами, правкой, чтобы не умереть с голода. Он, кстати, блистательно перевел повести финского писателя Майю Лассила – «За спичками» и «Воскресший из мертвых». В одном из писем в ноябре 1950 года Зощенко писал: «Я теперь стал настоящим переводчиком, фамилию мою поставили в книге столь мелкой печатью, что не сразу можно отыскать. Но под старость я вовсе растерял остатки честолюбия». Из письма к писателю Константину Федину: «Выхожу из четырехлетней беды с немалым уроном – “имение разорено, и мужики разбежались”. Так что приходится начинать сызнова. А за эти годы чертовски постарел и характер изменился к худшему, как видишь – стал даже просить денег, чего ранее не бывало».

Говорят, после разгромных публикаций и постановления ЦК писателю поклонники по почте прислали полсотни хлебных карточек. В 1948-м зашедший к Зощенко приятель застал его за странным занятием: «С большими ножницами в руках Михаил Михайлович ползал по полу, выкраивая из старого пыльного войлока толстые подметки для какой-то артели инвалидов. Не помню точно, сколько ему платили за сотню пар. Во всяком случае, обед в дрянной столовке обходился дороже».

«Я больше всего люблю мою литературу!»

Рядом с Зощенко все это время были супруга и сын. Женился писатель один-единственный раз. Произошло это 22 июля 1920 года. Никакого венчания, никакой свадьбы: пришли в ЗАГС и заявили «о добровольном вступлении в брак и отсутствии законных препятствий к нему». «Сбылась моя давнишняя детская мечта: я – жена писателя», – записала тогда в своем дневнике Вера Кербиц-Кербицкая.

В юную суфражистку, сестру милосердия Зощенко влюбился с первого взгляда. Они долго переписывались. В своих посланиях писатель называл Веру «солнечным зайчиком». После одного расставания Зощенко написал: «Ушла вера, ушла любовь, ушел солнечный зайчик со стены. О, Вера!.. Я читал ваше письмо. Я упивался. Я к самому лицу подносил бледный ваш конверт и втайне целовал ваши губы. И я опять любил вас». Но как говорил поэт Надсон: «Только утро любви хорошо, хороши только первые встречи». Так, и в случае четы Зощенко: закончился период романтической любви и начался элементарный и нудный быт.

Уже после смерти Зощенко вдова вспоминала: «Я часто его спрашивала: «Ну, кого ты больше всего любишь на свете?» И жду, он скажет: «Тебя, тебя, тебя». А он – со всею серьезностью: «Я больше всего люблю мою литературу!»

Но случались у Зощенко и романы на стороне. К примеру, с Лидией Чаловой, которую в некоторых документах писатель указывал в качестве жены. Она была младше Зощенко на 20 лет. 44-летний писатель сначала хотел утешить молодую вдову, потерявшую супруга. Но друзей захватили чувства. Они жили вместе несколько лет.

Потом у писателя появилась новая любовь – Марина Багратион-Мухранская из грузинского княжеского рода, в домашней обстановке именовавшаяся Маришей. Их отношения длились 12 лет. Друзья вспоминали: «Он лежал на большой постели, одетый, маленький, очень худой, похожий на тряпичную куклу с большой головой, которую надевают на пальцы. При нем была Мариша, которая своим спокойствием, хозяйственностью, организованностью хорошо на него действовала, а Вера Владимировна была на даче, и он не хотел, чтоб она приезжала. А в общем-то, он был один, несмотря на жену, сына, внука и Маришу». Супруга оставалась с Зощенко до конца, пережив и самые страшные годы, когда ее не брали на работу, предлагая сменить фамилию.

«Писатель с перепуганной душой»

Даже во время травли писатель был равнодушен к популярному антидепрессанту – алкоголю. Как-то к нему приехали друзья, прихватили бутылку коньяка. Зощенко долго на нее косился и уточнил: «Мы должны это пить?»

Сталин умер 5 марта 1953 года, а в июне того же года Зощенко вновь приняли в Союз писателей. В начале 1958 года он писал Корнею Чуковскому: «С грустью подумал, что какая, в сущности, у меня была дрянная жизнь, ежели даже предстоящая малая пенсия кажется мне радостным событием. Эта пенсия (думается мне) предохранит меня от многих огорчений и даст, быть может, профессиональную уверенность. – И далее с горьким вздохом: – Писатель с перепуганной душой – это уже потеря квалификации». «Последний раз я видел его в апреле 1958 года, – вспоминал Корней Чуковский. – Он приехал совершенно разрушенный, с потухшими глазами, с остановившимся взором. Говорил медленно, тусклым голосом, с долгими паузами. Я попробовал заговорить с ним о его сочинениях. Он только махнул рукой:
 
“Мои сочинения? Какие мои сочинения? Их уже не знает никто. Я же сам забываю свои сочинения”. 22 июля 1958 года Михаил Зощенко умер, не дожив совсем немного до 63 лет.

Леонид Пантелеев, автор «Республики Шкид», писал: «Панихиду провели на рысях». Несмотря на спешку, с которой торопились закопать знаменитого писателя, не объявляя ни строкой в газетах, что будет прощание, и не разрешив, наплевав на мольбы Ахматовой, похоронить на литераторских мостках Волкова кладбища, народ все равно узнал. И пришел проститься. Выходя из битком набитого Дома писателей, один из коллег Зощенко сказал: «Михаил Михайлович может гордиться! Его вывозят тайно, как Пушкина. Власть не стала ни умней, ни отважней».

Подготовила Лина Лисицына,
по материалам «Вечерняя Москва» , «Сегодня» , «Смена» , TvKultura.ru

Поделиться.

Комментарии закрыты