Олег Ефремов: обыкновенный гений

0

Начинающие критики часто упрекают актера в монотонности и однообразии, но повзрослев и набравшись опыта, берут свои слова назад: внешне неброские, но проникновенные образы, созданные Олегом Ефремовым, не более однообразны, чем лица прохожих на улицах большого города —  на первый взгляд, ничем не примечательные, но стоит лишь присмотреться повнимательнее, как под налетом будней обнаружится и характер, и жизнь, и слезы, и любовь. Просто к «истине древних страстей» Константина Станиславского актер прибавлял "правдоподобие чувствований", тем самым заложив основы неореалистической театральной школы.

Договор с театром

Сейчас трудно представить, что человек, фанатично преданный театру, стал актером случайно. Если бы не настырный друг Саша, приходившийся внуком прославленному артисту Василию Лужскому, не убедил приятеля попытать счастья в школе-студии МХАТ, природное озорство в сочетании с независимым характером могло бы привести юношу на скамью подсудимых – Олег Ефремов не раз признавался журналистам, что в молодости его не миновала блатная романтика.
 
Других советчиков у парня не было: родители были далеки от театра, равно как и от искусства вообще. Когда 1 октября 1927 г. в семье Ефремовых родился сын, отец как раз праздновал назначение на должность заместителя начальника планово-финансового отдела в системе ГУЛАГ, а мать довольствовалась ролью домохозяйки. Позже Николая Ефремова перевели из Воркуты в Москву в статистическое ведомство Министерства легкой промышленности, наградив за верную службу комнатой в коммуналке на Арбате. Но бытовые неурядицы и теснота не особенно удручали Олега: узкие дореволюционные улочки, скверы и старинные кварталы, изобилующие таинственными закоулками, полными городских легенд, сулили увлекательные приключения. Возможно, именно в аншлюсе Воркуты и Арбата следует искать ответ на вопрос, терзавший Виктора Гвоздицкого, игравшего Сирано де Бержерака в последней постановке Ефремова: как великому актеру удается сочетать несочетаемое — «простонародную ширь» и «трепетную русскую интеллигентность».

Впрочем, поначалу ни педагоги, ни сокурсники не распознали великий талант за невзрачной внешностью, но, тем не менее, ощущали в долговязом всклокоченном существе незаурядный лидерский потенциал. «Олег в юности был вылитый молодой борзой пес: худой, поначалу некрасивый, а потом — весь устремленный вперед… Поразительное существо: воплощенная чуткость, ожидание сигнала к бегу, и бег — великолепный, и удар грудью, сбивающий волка… Он — как стрела, но стрела, которая сама собой движется!" — рассказывала Инна Соловьева.
 
И вправду, молодой Ефремов не боялся ставить перед собой грандиозные задачи. С первых дней учебы юноша заболел системой Станиславского, а в его дневнике вскоре появилась дерзкая запись: «Когда-нибудь я стану главным режиссером МХАТа!» А спустя несколько дней Олег собрал друзей и полушутя-полусерьезно привел их к присяге на верность Станиславскому, заставив скрепить договор кровью. И хотя это было явное мальчишество, перечить никто не посмел: мощная харизма Ефремова оказывала воистину гипнотический эффект. По правде сказать, Олег Ефремов нередко злоупотреблял ею. «Разговаривать с Олегом Николаевичем было довольно трудно, потому что он был человеком монологическим. В диалоге он дарил собеседнику обрывки постоянного внутреннего монолога, — вспоминает Лев Додин. – Зато с ним можно было превосходно молчать».

Рождение «Современника»

После выпускного бала амбиции пришлось отложить в долгий ящик: Олег Ефремов, к величайшему разочарованию, получил распределение не во МХАТ, а в Центральный детский театр. Но актеру удалось справиться с досадой и показать класс. Увидев игру Ефремова в школьной драме Виктора Розова «Страницы жизни», Людмила Петрушевская, тогда еще десятилетняя пионерка, ушла из театра под глубоким впечатлением. "Костя, наш Ефремов, был личный для каждого и свой для всех, с Пушкинской улицы, с проходного двора… Его непередаваемое тайное веселье как будто что-то обещало — от голоса Кости у девочек и мальчиков замирали сердца, хотелось стоять вокруг него кружком, слушаться его, бегать для него за папиросами и пивом, или быстро вырасти и куда-нибудь с ним пойти… Куда угодно!"

На подмостках ЦДТ Ефремов нарабатывал свой фирменный стиль – психологическую игру с минимальным гримом. Ярко выделенные детали обеспечивали индивидуализацию переживаний героя, а приглушенный будничный фон обеспечивал узнаваемость типажа, помогая зрителю отождествить себя с персонажем. Если старый академический театр воспринимал такие эксперименты со скепсисом, то в кино Ефремов сразу пришелся ко двору: в 1955 г. режиссер Михаил Калатозов снял его в ленте «Первый эшелон». С тех пор мастера кинематографа забрасывали Ефремова предложениями, суля блестящие перспективы: ведь он был одним из немногих актеров, которых не приходилось переучивать, принуждая забыть о пафосной сценической речи и манерных позах старой школы. Всего через два года молодой артист прорвался в серьезное кино с ролью Сеньки в фильме «Шли солдаты». Однако главной страстью Ефремова всегда оставался театр.

Преподавая в школе-студии МХАТ, Олег Николаевич с горечью смотрел, как старейший московский театр захлестывает пошлость: с одной стороны, пронафталиненные постановки Чехова и Островского, с другой, конъюнктурная халтура, штамповавшая передовиков производства и пламенных революционеров, успевших забронзоветь еще перед выходом на сцену. В противовес застою Ефремов создал театральную студию «Современник», которая бралась за самые острые темы и не робела перед неблагонадежной репутацией Аксенова, Галича, Кузнецова и Солженицына. Кроме того, в «Современнике» царила удивительная атмосфера «товарищества на вере»: здесь не было места приказному тону, насмешкам и интригам. Устав студии сочиняли всем миром, точно так же утверждали репертуар, распределяли роли и прослушивали новичков. А если требовалось обсудить действия руководителя, Олег Николаевич, зная за собой грех властолюбия, покидал зал собраний, чтобы не давить на коллег авторитетом.

К сожалению, обратной стороной такой неформальной обстановки были попойки, скандалы и прочая гусарщина. Впрочем, возможные осложнения удавалось сглаживать благодаря заступничеству Екатерины Фурцевой, по слухам, безнадежно влюбленной в Ефремова. Иной раз актер позволял себе весьма пикантные выходки. Однажды на гастролях в Ленинграде Ефремов пригласил местных бонз на фуршет, а когда высокие гости наконец-то явились, распорядитель банкета, уже порядком хлебнувший, встретил их в абсолютном неглиже, но, по свидетельству очевидцев, держался настолько обходительно и непринужденно, что новый наряд короля остался незамеченным. «Я просто забыл, что он был в одних семейных трусах, да и никто не рискнул подсказать, чтобы он оделся»,- вспоминал Виктор Гвоздицкий.

Месть примы

Постепенно под крылом Олега Ефремова собрались все юные таланты МХАТ – Галина Волчек, Игорь Кваша, Евгений Евстигнеев, Олег Табаков и Лилия Толмачева, которая впоследствии стала женой Ефремова. К сожалению, брак вскоре распался из-за зеленого змия. Что удивительно, пьянство ничуть не мешало высокому искусству: популярность «Современника» приобретала феерический размах, а в 1964 г. труппа получила статус театра. Ревниво поглядывая на успехи коллег, активисты МХАТ обратились в Министерство культуры СССР с просьбой назначить художественным руководителем товарища Ефремова. Безумная юношеская мечта сбылась, но вместо триумфа на Олега Николаевича обрушилась война поколений: хотя новый худрук не обижал ветеранов при распределении ролей, заслуженные старцы панически боялись молодёжи, которая исподволь стирала их с лица земли.

До поры до времени Олег Николаевич избегал эскалации конфликта, искусно лавируя между актерскими группировками, но через 17 лет мина все-таки рванула. Не желая опускаться до репрессий, Ефремов попросту отпустил раскольников в свободное плавание, позволив им создать собственную редакцию МХАТ под руководством Татьяны Дорониной. Злые языки поговаривали, что актриса решилась на бунт, чтобы отомстить худруку за неудачный роман во время съемок культового фильма «Три тополя на Плющихе»: Олег Николаевич был изрядным ловеласом и разбил немало дамских сердец. На работе его называли «куроводителем» — худрук то и дело обзаводился молоденькой фавориткой, утверждая, что полностью раскрыть потенциал актрисы может только влюбленный режиссер. Но на женитьбу Ефремов долго не решался. В 1970 г. во время съемок военной драмы «Случай с Полыниным» у Олега Николаевича начался серьезный роман с Анастасией Вертинской. Дело шло к свадьбе, но в самый последний момент кавалер бежал из-под венца.

В конце концов, неудавшейся личной жизнью Ефремова занялась сердобольная Галина Волчек, сосватавшая для любимого шефа девушку из высшего общества. Но, несмотря на рождение дочери Насти, актер по-прежнему не торопился в ЗАГС. «Маме с ним тяжело жилось, — вспоминает Анастасия Ефремова. – С папой не могло быть идеального брака ни у кого. Потому что любая женщина достойна внимания, а он был весь в себе». К тому же Ирина, избалованная дочь героя-полярника, настойчиво требовала поклонения и роковых страстей: то объявляла мужу бойкот, одновременно забрасывая его экстатическими письмами, то в порыве чувств резала себе вены. Тогда саркастичный Ефремов, вслед за Станиславским презиравший в театре театральщину, цедил сквозь зубы знаменитое: «Не верю!» К счастью, Ира вовремя переключилась на писателя Виля Липатова, а не то не миновать бы ей желтого дома.

Осень патриарха

Заманить Ефремова под венец удалось лишь актрисе Алле Покровской, но и она не смогла удержать старого повесу. Хотя после Аллы в жизнь Олега Николаевича вошла Нина Дорошина, за которую он был готов драться на дуэли со своим лучшим другом Олегом Далем, о браке с Покровской актер вспоминал как о самом счастливом времени в своей жизни. К счастью, супруги расстались друзьями, а Алла Борисовна позволяла сыну Мише видеться с отцом. «Никаких назиданий от отца я ни разу не слышал. Скорее он воспитывал меня собственным примером и никогда не наказывал. Зато он мог сказать: «Помой-ка, Мишка, посуду» — но с такой интонацией, что спорить не хотелось», — признается Михаил Ефремов.

Узнав, что сын собирается стать актером, Олег Николаевич сразу предупредил молодого шалопая, что не собирается его протежировать. Сказано — сделано: когда Михаил, получивший распределение во МХАТ, устроил драку в театре, отец недрогнувшей рукой подписал приказ об увольнении: косые взгляды коллег были для него намного страшнее разорванных семейных уз. Но в ответ Олег Николаевич ожидал такой же безоговорочной лояльности. «Ефремов ценил не столько талант, сколько преданность общему делу; во имя которого он мог совершать несправедливые поступки и смертельно ранить близких людей», — писал Лев Додин. Александр Калягин обиделся не на шутку, получив от худрука гневное письмо в ответ на просьбу предоставить досрочный отпуск – в тот год актер потерял жену и мать, оставшись на руках с маленькой дочкой. А когда Евгений Евстигнеев после инфаркта перестал справляться с театральной нагрузкой, Ефремов снова остался непреклонен и проводил старого друга на пенсию, хотя Евгению Александровичу было жаль расставаться с театром. «Как всякий «человек идеи», он ясно видел цель и плохо представлял последствия предпринятых шагов. Он легко привлекал единомышленников, но редко кто мог с ним идти до конца», — резюмирует Лев Додин.

И вправду, старость застала Олега Ефремова в одиночестве: времена резко изменились, а актер как будто не замечал новых реалий, чем восстанавливал против себя молодую поросль, роптавшую на низкие заработки и засилье рэкета. Но как можно было отвлекаться на такую прозу, если неизлечимая эмфизема легких отсчитывала последние дни, а столько идей осталось нереализованными: одно время Олег Николаевич мечтал о новых постановках Булгакова и Вампилова, но так как врачи обещали всего полгода жизни, пришлось сосредоточиться всего на двух работах – «Борисе Годунове» и «Сирано де Бержераке». Но закончить удалось только пьесу о горькой судьбе царя Бориса, вместе с короной Смутного времени возложившего на себя крест всенародной ненависти, а за кулисами шептались, что Ефремов играет самого себя, удрученного непониманием, кривотолками и тягостным предчувствием не столько физического конца, сколько краха главного дела всей жизни. Докторов обмануло мужество и самообладание Ефремова – великий актер скончался через месяц после памятного консилиума. Осиротевший МХАТ принял Олег Табаков.
 
Новый худрук быстро поладил с ершистой молодежью, разобрался с хозяйственными вопросами и творчески переосмыслил репертуар. В испытанных старых мехах заиграло молодое вино вдохновения, но все-таки МХАТ уже никогда не будет прежним театром-домом – c задушевными беседами на прокуренных кухнях и яростными спорами на собраниях партактива… Но это уже совсем другая история.

Подготовила Анабель Ли,
по материалам mxat.ru; peoples.ru; rusactors.ru

Share.

Comments are closed.

Exit mobile version