Олег Табаков: Я хуже советской власти, но успешнее!

0

Олег Табаков создал три театра: стоял у истоков «Современника», в середине семидесятых придумал «Табакерку», а в 2000 году по завещанию Олега Ефремова пришел во МХАТ. Сейчас он набрал первый курс своей новой театральной школы.

– Вы как минимум три раза начинали новые театральные коллективы буквально с нуля, а сейчас взялись еще за школу, то есть опять за некую театральную среду. Как сделать, чтобы эта среда не скандалила, а работала?

– Я просто выстраиваю условия в правильном порядке. В первую голову ты должен твердо знать, чего хочешь, и поставить себя так, чтобы слова твои не расходились с делом: сказал – осуществил. Это первое условие здоровой атмосферы. Второе, к сожалению, избавиться от балласта – по возможности так, чтобы никто не ушел с обидой и не внес разлада. Третье – финансовая независимость, прежде всего твоя собственная: тогда тебя никто не сможет упрекнуть в корысти. Мне повезло, я был финансово самостоятелен, причем не за счет театра или даже кино, а за счет бесчисленных аудиоработ: озвучание мультфильмов, запись пластинок, радиотеатр. Если у тебя эти три условия есть, можно надеяться, что в твоем театре не будет склок, а будет именно среда. Котел, в котором что-то варится.

– Нет ли у вас чувства, что зритель поумнел и стал активнее – ходит на сложное, смотрит, спорит.

– Владимир Иванович Немирович-Данченко, человек иронический, если не цинический, говаривал: бедные и больные в театр не ходят. Вопрос, следовательно, в том, какой процент умных среди богатых и здоровых. Я довольно часто забегаю в кассу, чтобы убедиться в наличии очереди – исследую хвост этой очереди и ее середину: вижу резко возросший процент молодых и явно неглупых, и это, по-моему, подросшие дети среднего класса. Я вообще основные надежды возлагаю на тех, кому сегодня от шестнадцати. Сколько издевались над ожиданием непоротого поколения – но вот оно выросло.

Новая наша школа и есть попытка собрать по России лучших из этих непоротых и дать им ход. Девизы их взяты из Платонова, Бродского, Цветаевой. Это те же, кто ходит сегодня в театр, и театр должен поворачиваться вслед за этой публикой, как подсолнух.

– Мне показалось, что публика наконец стала ходить не на звезду, а на пьесу, текст, проблему.

– Ну нет, этого никогда не будет, чтобы публика не ходила на звезду. Сцена – дело грубое, без артиста театр не держится. Но насчет некой динамики репертуара – что ж, мы видим, что время оживляется, сна ни в одном глазу, востребована смелость: не ради эпатажа, а ради высказывания по существу.

– Вы многие спектакли закрыли как худрук?

– Скажу честно: я хуже советской власти. Она во МХАТе закрыла восемь спектаклей, и я столько же, но она за 70 лет, а я за десять. Смею думать, однако, что и результаты у меня поприличней. Когда я пришел в театр, он заполнялся на 42 процента максимум, актерская зарплата была восемь тысяч рублей (во многих провинциальных театрах это потолок). Сегодня все несколько иначе.

– Раз уж зашла речь о советской власти: вы сыграли когда-то у Митты в «Гори, гори, моя звезда» замечательного Искремаса, художника, романтического коммуниста. Как вы теперь относитесь к нему?

– Ох, вот этот вопрос совсем не ко мне. 74 потерянных года – вот как я это воспринимаю, притом что люди-то они были изумительные, да вот только получилось у них не жизнеспособно, не по-человечески. Для меня естественно ко всему этому относиться двойственно, потому что по отцу-то я даже не Табаков, а Утин: Табаков – фамилия богатых крестьян, которые его, нищего, усыновили. Зато дедушка с материнской стороны снабжал зерном всю Одесскую губернию, ему принадлежал остров близ Капри, мимо которого я, признаюсь, проплываю не без досады. Остров, мой остров в Тирренском море! Не спрашивай меня, дитя, про советскую власть!

– Есть связь между вашей постоянной занятостью и жизненным тонусом? Может, вы потому хорошо выглядите, что не расслабляетесь?

– Скажу честно, здоровьем я обязан исключительно Машке, младшей дочери. В маленьких детях что-то такое есть, сила витальная, какой ни в ком не найдешь больше. Мы, молодые отцы, самые устойчивые люди.

– Говорят, вы опять сыграли у Муратовой.

– Очень сложная картина, представить пока не могу, что получится – три любовные истории про три возраста. Но я Муратовой верю абсолютно – с тех самых пор, как снялся у нее в дипломной короткометражке, называвшейся, кажется, «Весенний дождь» или что-то в этом роде. Снимала она со своим тогдашним мужем Александром Муратовым. Отчетливо помню, как он кричал «Мотор!», хмуря высокий, как бы гипсовый лоб, а потом подбегал к маленькой девочке с платочком, завязанным под подбородком, и внимательно выслушивал ее оценки и рекомендации. Так я понял, что к этой девочке действительно стоит прислушиваться.

– А еще где вас смотреть?

– Вот Бекмамбетов снимает картину к новому году со сложным, дробящимся сюжетом. Посмотрим, что получится.

– Как вы относитесь к голливудской карьере Владимира Машкова?

– Сложно отношусь, потому что стать своим в Голливуде ни у кого еще не получилось, да и в Америке в целом. Родиться там надо. Ты думаешь, у меня не было соблазна там остаться, когда предлагали в 1988 году? Машков, слава Богу, не уехал окончательно, он здесь продолжает работать и остается для меня своим.

– Напоследок вот о чем. Вы ведь человек в общем добрый.

– Я человек хитрый. Но вроде не очень многих обидел в жизни.

– Так вот, почему вам не сыграть кого-то доброго? Что у вас в репертуаре столько злодеев, пошляков, богачей?

– Отвечу технологически: в таких ролях палитра гораздо шире. Средств больше. Хорошего человека поди сыграй, а злодей вон какой яркий. Но если серьезно, то есть у меня в планах пьеса хорошего старого австро-венгерца. Трагикомедия. С ролью очень хорошего человека. Так что на будущий год я покажусь вам, друзья, с лучшей стороны.

Валерия Жарова,
«Собеседник»

Поделиться.

Комментарии закрыты