Олег Янковский: «Есть черта, за которой понимаешь: бояться уже нечего»

0

Олег Янковский не стал издавать книгу о своей жизни, считал это нескромным. Он просто записывал в школьной тетрадке размышления о семье, любви, кино и театре — и убирал в стол. Заметки были собраны воедино уже после смерти актера в книгу «Улыбайтесь, господа!».

Из досье

Родился 23 февраля 1944 года в Джезказгане (Карагандинская обл.). Умер: 20 мая 2009 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

Семья: жена — Людмила Зорина, актриса театра «Ленком»; сын — Филипп Янковский, режиссер; внуки — Иван (20 лет), актер, и Елизавета (16 лет); братья — Ростислав Янковский, актер, Николай Янковский, руководитель Саратовского театра кукол.

На суточные одевал семью

«Меня в связи с фильмом «Стиляги» спрашивают, был ли я в юности стилягой. Да, но я был им недолго. Я эту моду мальчишкой застал в Минске, старшеклассником. <…> Наваривали подошвы на башмаки, я уже не помню как. Ушивали брюки, пиджаки клетчатые покупали на несколько размеров больше, чтобы широкие плечи были. И коки на голове. Разумеется, музыка — рок-н-ролл… И самое главное — шатание по «Бродвею», так в каждом городе, в том числе и в Минске, центральную улицу называли. Курили небрежно, чтобы взрослыми казаться и буржуазными. Стиляги курили. Но выпивать в 16 лет тогда было ненормально. <…> Мое участие в этом движении было скорее декоративным. Да и глубоко в этом я быть не мог: в одиннадцать часов вечера я должен был быть дома, ведь за мной внимательно следил старший брат, чтобы я совсем в подворотне не оказался.

В школьные годы я очень серьезно увлекался футболом. Но сейчас играю только иногда, для удовольствия, как и в теннис. Форму спортивную специальным образом никак не поддерживаю. У меня конституция такая. <…> Никто меня не консультировал, как и где одеваться. Вы знаете, как-то все сам. Во-первых, что греха таить, за границей на суточные я всю жизнь одевал семью. Я рано стал выезжать, поэтому, естественно, оказался в лучших условиях. Когда снимался у Тарковского в Италии, гонораром пришлось с государством поделиться, но и эти деньги были какие-то фантастические. Одел и сына, и жену, мой вкус долго определял внешний вид моей семьи. Потом, конечно, появились другие возможности. Обожаю Армани, Черутти. В этих Домах я по возможности и стараюсь одеваться; это дорогие магазины, но англичане правы: мы не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи.

<…> Слышал, что кажусь надменным, отстраненным, а ведь я очень коммуникабельный человек. Конечно, после тяжелого дня, огорчений, грустных мыслей можно выглядеть так, что потом самому смешно будет: если, допустим, снять себя, мрачного, скрытой камерой… Неужели это был я? Наверное, чтобы не было вот так смешно от себя самого, нужно больше отдыхать. Но отдых для меня — больной вопрос. Я совершенно не умею этого делать. Когда приближается выходной день или отпуск, мучаюсь, чем бы занять и себя, и семью. Я на четвертой скорости двигаюсь уже много-много лет. <…> Я за пассивный отдых. А того, чем занимаются другие, — подводного плавания, рыбалки, охоты — я никогда не любил. Даже просто поехать куда-нибудь в мужской компании не получилось ни разу. Я люблю дачу.

Обожаю стричь газон, а потом сидеть в кресле-качалке и пить кофе… Конечно, люблю бывать за границей, мы часто выезжаем с женой в другие страны. Мне всегда уютно в Италии. Еще я без ума от Парижа. Люди и там, и там разные совершенно, и тут я на стороне итальянцев — они более открытые, но и во Франции все равно хорошо. Люблю просто сидеть на центральной площади в Венеции или Париже и наблюдать за нравами — это самое любимое мое времяпрепровождение. И какие-то мысли хорошие посещают, какой-то покой разливается. А может, и актерская работа в этот момент идет. Но долго отдыхать все равно не могу…

<…> Процесс подготовки к роли иногда нравится даже больше, чем сама съемка. Я люблю работать в тиши своего кабинета. Немного виски, трубка с хорошим табаком. Внимательно, по сто раз перечитываешь каждую фразу и постепенно понимаешь, как именно ее надо сказать. И фраза за фразой, шаг за шагом перед тобой, как в кино, появляется образ человека, которым ты скоро станешь.

<…> К курению трубки я пришел по двум причинам. Во-первых, это, поверьте, процесс — по городу-то с трубкой не побегаешь, неудобно. Люблю виски себе налить, маслины положить, соленые орешки и вот так посидеть дома, в своем кабинете, с трубкой. Семья улеглась спать, а ты сидишь и думаешь о новой роли или смотришь на фотографии родных и близких — замечательно. Вторая причина — засилье плохих сигарет в нашей стране. А запах моего табака очень нравится моим друзьям, иногда они меня даже просят покурить».

С кого начинали, а кем закончили!

«Я практически не помню отца — он был репрессирован, долго находился в заключении. Мы встретились только незадолго до его смерти — в 51-м году его перевели в Саратов — готовить офицеров запаса, но он был уже очень болен. Нас росло трое сыновей, маме и бабушке было сложно специально заниматься нашим воспитанием. Так что все, что меня сформировало, — это генетика, хорошая семья. Мама была русская дворянка, отец — поляк, военный, настоящий офицер, служил в Семеновском полку, дружил с Тухачевским. Фамилия его была Янковецкий, в 30-х годах немного изменилась, и я родился уже с фамилией Янковский. Бабушка была интеллигентная женщина, и когда я какого-то мальчика знакомого со двора домой приводил, она мягко так говорила: «Олеженька, с ним тебе не надо дружить. У него пять лет уже нет дома». Вот эту фразу я хорошо запомнил. У нас дом был всегда — в разных городах, при любых обстоятельствах, любом материальном положении, в чужом доме или в коммунальной комнате — были традиции. Даже в самые тяжелые годы бабушка не забыла французский язык и нас пыталась ему учить, мама очень много работала, но следила, чтобы мы всегда были опрятны. Семейные традиции — это сильный позвоночник.

<…> Когда мы с братьями уже совсем взрослыми стали, мама призналась, боясь всего и вся, что у нас от дедушки есть какие-то сбережения в швейцарском банке. Правда, к тому времени за долги эти вклады исчезли, так что мы не разбогатели…

<…> Я не активный борец, как Сахаров, который стоял на Пушкинской площади и зачитывал Конституцию, а ему в лицо летели снежки. Я бы так не смог… Помню, мы с супругой должны были поехать в Париж. Нам сказали серые люди: «Помогите нам». Я говорю: «В каком смысле?» Ну, говорят, если вы увидите, что такой-то человек что-то там будет говорить или делать… Я сказал, если это такая плата за Париж, то лучше я не поеду. Но они не настаивали, слава Богу. Мы с супругой не спали ночь потом — трясло.

<…> По приглашению Клода Режи я на полгода уехал в Париж, участвовал в международном театральном проекте… В Париже я узнал, что подписан указ о присвоении мне звания народного артиста СССР. Это случилось за неделю до того, как страна с таким названием приказала долго жить. Первым народным в 20-е годы стал Константин Сергеевич Станиславский, а я оказался последним… К слову, на вечере, посвященном столетнему юбилею МХАТа, я даже позволил себе шутку на эту тему: «С кого начинали, товарищи, а кем закончили!»

Боюсь ли я чего-нибудь? Ну, испугать меня довольно легко — например, если в темной комнате крикнуть. А по-настоящему… Ну, дачу отнимут. Так не в первый же раз — с моими родителями проделали вещи и похуже. Работать запретят? Такого уже не будет. Есть черта, за которой ты понимаешь: бояться уже нечего. И она где-то подспудно сидит в сознании. Когда тебе, не дай Бог, говорят, что ты очень болен. Ну что бояться — надо просто эти месяцы нормально дожить. Так же и со страной: надо и жить и верить… И делать свое дело. Потому что, если все время только говорить о плохом, ничего не изменится».

Предложений из Голливуда было много

«Мне предлагали за хорошие деньги рекламировать «Вольво». Я не стал этого делать: никого не осуждая, я решил для себя не опускаться до такого заработка. Поскольку судьба подарила мне немного другую жизнь, чем многим моим коллегам, другие полеты во сне и наяву, я не хотел разрушать свои взаимоотношения с моим зрителем, с моими поклонниками.

Как говорила Раневская: «Деньги проешь, а стыд останется». Но дело не только в стыде. Есть в этом какое-то разрушение сложившегося актерского образа. Я не осуждаю актеров, которые снимаются в рекламе, — у них могут быть к этому самые разные причины. Но моя жизнь сложилась иначе. Я не могу. Хотя, например, из-за отсутствия средств остановились съемки важной для меня картины Сергея Соловьева «Тургенев. Метафизика любви» с участием Альберта Филозова, Татьяны Друбич, где мне была отведена роль Тургенева…

Были разные искушения в жизни, звали в правительственные структуры, предлагали даже быть министром культуры России. Я целый день думал об этом… Действительно, надо честно заниматься своим делом. Да и родные отговорили. Вот и бизнес — не мое занятие, хотя я мог бы, скажем, ресторан открыть. Но вот не умею. Бизнес — тоже искусство…

<…> К большому сожалению, у меня нет языкового образования, и это сказывается на количестве моих работ на Западе. Если бы я знал английский в совершенстве, то все сложилось бы у меня по-другому. Я много картин играл на английском и на итальянском. На английском — «Цареубийцу», что удивило Малкольма Макдауэлла, он даже сказал: «Я бы так не смог». А мы — дубль снимаем на русском, дубль на английском. Правда, с акцентом. Но если бы у меня был блестящий язык, конечно, я снялся бы в Голливуде, приглашений поступало много. Но американцы, например, не позволяют, чтобы роль за тебя озвучивал другой актер».

Меня называли «мужем Зориной»

«Для меня дороже творчества, сильнее, ближе — семья, очаг, сын, внуки. Другой вопрос, что мне повезло, моя семья, и в частности супруга, помогает мне состояться в моей профессии. И я был бы очень несчастен, если бы у меня отняли возможность заниматься любимым делом. Но родные люди все же важнее… Сегодня я постоянно ощущаю за спиной свой род: сын, внук, внучка…

Моя жена — Людмила Зорина — очень мудрая женщина. Она очень много сделала для того, чтобы наш союз был счастливым. Я тоже приложил к этому немало усилий. Когда мы поженились и вместе работали в Саратовском театре, меня долгое время называли «мужем Зориной». Она была героиней, а я оперяющимся актером. Но в какой-то момент Людмилу стали называть «женой Янковского»… Семье порой бывает очень сложно пройти такие виражи судьбы без потерь. Не всегда были времена, когда Людмила была достаточно востребована в профессии, и нам обоим было от этого тяжело <…> Но мы справились. <…> Переживать роман на сцене, а потом допереживаться и в жизни мне, конечно, случалось. Актер должен быть влюбчивым, это помогает, глаза у него должны всегда гореть. Но моей супруге хватало мудрости понять эту особенность профессии, а мне всегда хватало запаса любви к моей семье».

Источник – «Теленеделя»

Поделиться.

Комментарии закрыты