Семён Альтов: «Движущая сила моей жизни – лень»

0

17 января писателю исполнилось 70 лет! Если он о чём-то и жалеет в своей жизни, то лишь о том, что поздно познакомился с Аркадием Райкиным.

– Семён Теодорович, как отмечали юбилей?

– Поскольку не люблю связанную с юбилеями помпезность, с удовольствием сбежал бы куда-нибудь. Но близкие настояли, чтобы я отметил эту круглую, вполне серьёзную дату. Хотя, вспоминая 80-летнего Ширвиндта на его юбилее, подтянутого, красивого, бодрого, я не унываю по поводу своих каких-то 70 лет.

– К юбилею вы традиционно выпускаете книгу.

– На этот раз выходит «избранное», с оформлением художника Анатолия Белкина. Он же написал прекрасное предисловие, что мне было приятно, у Толи хороший вкус. Тёплые слова у Александра Калягина. Мне кажется, в книге есть что-то обнадёживающее. Так что надеюсь, она пригодится людям в наше мрачноватое время.

– В юбилейный год вы выступите в непривычном имидже драматурга. Я имею в виду вашу работу над либретто к оперетте Штрауса.

– Мне позвонил директор Театра музкомедии Юрий Шварцкопф и рассказал, что есть идея поставить оперетту Штрауса-сына «Венская кровь». Но проблема в том, что либретто старомодно, и мне предложили написать современный вариант.

– В своё время вы сочинили историю, которая легла в основу последнего спектакля Аркадия Райкина «Мир дому твоему». Вообще, как случилась встреча?

– Давным-давно я через кого-то передал свои тексты Аркадию Исааковичу и стал ждать, когда он мне позвонит. В итоге я потерял пять лет. Нормальный способ вхождения в контакт с большим артистом, когда ты не даёшь ему о себе забыть: приходишь домой, звонишь, находишься рядом, постоянно предлагаешь себя. Я этого делать не умел. И не научился. В результате лишь спустя несколько лет состоялась наша встреча. Это произошло в питерском Доме актёра, на юбилее Райкина. Я написал поздравление, прочитал, все смеялись, но самое главное – Аркадий Исаакович взял за локоток и прошептал: «Сенечка, зайдите ко мне». Если я о чём-то жалею в своей жизни, то только лишь о том, что мы поздно встретились. Хотя, с другой стороны, всё равно удача, что это случилось и мне выпало счастье видеть вблизи великого актёра.

– После этого опыта никогда не возникало желания перейти к драматургии?

– Это желание мерцает, как северное сияние. Однажды в Ленинграде гастролировал Московский театр сатиры. Звонит Ширвиндт: «Приходи». Прихожу в гостиницу. Халат, трубка, молодой Ширвиндт, который заявляет: «Хватит заниматься фигнёй, пора писать пьесу». Если Ширвиндт сказал «пора», значит, пора! Через полтора года титанического труда я пьесу забросил. А если бы я её сжёг по примеру Николая Васильевича Гоголя, то этой пьесой можно было бы отапливать дом целую зиму.

Игорь Владимиров предлагал написать для Театра им. Ленсовета. И почти дошли до репетиций. Но не произошло. Таких попыток было несколько. Людям от театра казалось, если я смешное пишу, то от меня можно получить и комедию. Не на того напали, как говорится!

Я и сам время от времени пробую писать что-то крупное, скорее для себя, чем «на публику». Как-то с женой Ларисой в Англии были на мюзикле Mamma Mia! Это было потрясающее зрелище. И мне пришло тогда в голову: почему бы не написать некую историю, под которую по принципу Mamma Mia! можно было бы подобрать музыкальные хиты. Так сочинилась история про музыкантов, коротающих свой век в психушке и страдающих манией величия. Когда им предлагают выйти на свободу, они отказываются, решив, что лучше стать гениальным музыкантом в дурдоме, чем быть продавцом пластинок на воле. Не произошло. Сейчас у меня ещё одна идея возникла. Их даже две! Что может быть приятнее, чем попытка заняться не своим делом!

– Семён Теодорович, вы два года прожили в Москве, когда работали с Аркадием Райкиным над спектаклем «Мир дому твоему». Неужели даже тогда не было искушения остаться в столице?

– Нет. Движущая сила моей жизни – лень. А с этим нечего делать в Москве. Но лень, может быть, меня и выручила. Потому что наверняка в Москве я бы тусовался больше, на экране мелькал чаще, зарабатывал больше, но сделал бы наверняка меньше.

– И вы не нуждаетесь в общении с другими людьми, чтобы узнать, открыть что-то новое?

– Мне интереснее придумать, чем что-то узнать. Мне достаточно того, что я успеваю подметить в реальном мире. Как парикмахер первым делом видит, как человек подстрижен, как женщина сразу подмечает в других дамах плохой макияж, я в окружающем вижу парадоксальное, а значит, смешное. Главное, чтобы был толчок, а дальше я начинаю выдумывать. Творчество – это враньё, облечённое в художественную форму.

Не так давно был на свадьбе одного знакомого, достаточно состоятельного человека. Красоты парка Павловска, шампанское, наряды. Под музыку Баха скачет свадебная кавалькада. А рядом с лошадьми тем же аллюром пристроилась местная дворняга. Прошли молодые, гости сыпанули на них дождь розовых лепестков, что-то перепало собаке. И я додумал сюжет: «Дворняга прослезилась. Кипятком крутым – было! Поленом – было! Но чтобы вот так! Лепестками! Не знаю, как молодым, дворняге эту свадьбу не забыть никогда».

– Семён Теодорович, суть ваших миниатюр сводится к одному: человек слаб, но простим его.

– Да, так и есть. Появились мобильники, но внутри человека – ничего нового. Те же первобытные схемы. И дьявольского там куда больше, чем божественного. И потому человек падок на всё лёгкое и гадкое. Помню, когда мне было лет 15-16, нас водили на какой-то завод. Там все мальчишки, и я в том числе, спёрли какие-то маленькие блестящие детальки. Зачем?! Но глаза горели от счастья! Что за дикая потребность людей: взять то, что плохо лежит? Даже если и хорошо лежит.

– Но всё-таки прощаете людей?

– Кажется, Армен Борисович Джигарханян рассказывал, что, когда ему кто-то сделал гадость, он сказал: «Простим его». Мне это близко.

Елена Боброва,
«Невское время»

Поделиться.

Комментарии закрыты