Топ-100

Сергей Юрский: «Хватит уже классику корёжить!»

0

– Сергей Юрьевич, вы по-прежнему убеждены в том, что художник ответственен перед обществом?

– Безусловно. Конечно, художник не уголовно ответственен. Но когда абсолютно отсутствует цензура в кинематографе, и в первую очередь на телевидении, превращающем общество в «икру», – утрачивается и всякое понятие о нравственности. Как говорится в одной пьесе, вода течёт только вниз. Всё ниже, ниже, ниже. А ниже всего – всемирная пошлость. Нет ничего хуже, чем когда проповедуют мораль в виде сусальных украшений.

– Так, наверное, происходит всегда в эпоху смены религий. Утрачиваются одни смыслы, но появляется новая система ценностей.

– Конечно, ведь сегодня мы наблюдаем кризис христианской идеи. Катастрофический. Кризис гуманизма, который, преодолев христианскую идею, породил Возрождение; затем, соединившись каким-то образом с христианством, породил католическую идею. Потом возникла идея, что Бога нет. И тогда, с одной стороны, появился Ницше, с другой – Ибсен. Один на идее утраты Бога плясал, другой страдал. И появились наши богоискатели. А то, что сейчас при всём количестве крестов христианство переживает кризис, – это очевидно. Мамона царствует.

– Вы хотите поставить спектакль про Шагала. Почему?

– Да потому, что пьеса понравилась, её автор Зиновий Сагалов живёт под Мюнхеном. Представьте себе – первая секунда после смерти Шагала. В это мгновение мелькает коллаж из тех персонажей – приятных, неприятных, но тех, кого он очень хорошо знал или любил, или кто был родственным Шагалу. И мелькнуло всё это в коллажном, свободно склеенном стиле, как бывает только во сне.

– Насчёт окружающих Шагала людей. Художник говорил, что его предают старые друзья, он не отчаивается, а когда появляются новые – не обольщается.

– Возможно. Но мне куда важнее, что он всегда был самим собой. Он ведь не присоединился ни к одному художественному течению. Шагал так и остался одиночкой, прожив 98 лет.

– И вы ведь тоже такой одиночка.

– Да. И по этой причине мне Шагал чрезвычайно близок.

– Я не знаю, почему Шагал предпочёл одиночество, но почему его избрали вы? Ведь это не данность от рождения?

– Нет, я был когда-то очень общительным человеком. Но всё это ушло, остался лишь узкий круг семьи и коллегиальные отношения. Почему так, не знаю, возможно, возраст, возможно, чувство ответственности перед профессией, опять же с возрастом пришло иное к ней отношение, нежели в молодости. Чтобы достичь «чистого звука», этого отголоска истинного, абсолютного, если угодно небесного отголоска, необходима сумасшедшая концентрация. В этом смысле я считаю, что занимаюсь серьёзным делом. Не в смысле этакой «нахмуренности», а в смысле содержательности дела. Это единственное, что меня спасает, иначе я бы бросил эту профессию. Так что у меня нет времени размениваться на пустые усилия, пустое общение.

– Сергей Юрьевич, когда мы сможем увидеть Шагала? Летом?

– Нет, не успею. И вообще не знаю, хватит ли моей жизни на то, чтобы поставить этот спектакль, – мне не создают условий для него. Все боятся новых пьес, говорят одно и то же: «Есть же классика…»

– Но этого и в самом деле не отнимешь.

– Да хватит уже классику корёжить! Хватит «Трёх сестер» ставить. Всё это ещё Булгаковым в «Театральном романе» осмеяно. Помните: «Такие хорошие пьесы есть. И сколько их! Зачем же вам тревожиться сочинять»?

– Так или иначе, но сегодня всё чаще обращаются к советской классике – ставят Розова, Вампилова, Галина, Арбузова. Почему?

– Да потому, что силы внутренней нет у нынешних театральных деятелей – возвращаются к чему угодно, а вперёд голова не поворачивается, только назад. Предпочитают ставить то, что уже имело успех когда-нибудь, где-нибудь. Мысль одна: давайте покорёжим как следует, «осовременим» и сыграем. Ужасно, когда мне звонят и предлагают: «А давайте снимем историю про Остапа Бендера спустя 40 лет». Никогда! Оставьте Бендера в покое. Ему было 33 года, столько, сколько Иисусу Христу. И пусть он в этом возрасте остаётся. Напишите новое! Но нет, проще перелицовывать старое. Бывают разные времена. Сейчас, как говорил Пастернак, «глухая пора листопада», время слепцов и глухих. Но вы разговариваете с человеком, который пошёл другим путём. Всё, что я играю, – это оригинальные, современные пьесы, а не бесконечные переделки старого.

– Опять же вспомню Шагала. Он был убеждён, что главная задача художника – пробуждение чувства удивления перед миром.

– Безусловно. И я всегда любил в драматическом театре то, что я называю вспышкой непредвиденного. Но эту художественную пронзительность, художественную внезапность, которая на определённый градус поднимает душу, сегодня заменило стремление не удивить, а поразить, шокировать. В сегодняшнем репертуаре либо перелицовка старого, либо модернистическая, жутковатая, с некоторым привкусом некрофилии драматургия, столь модная на Западе. Там даже обожаемого мною Ибсена, который был проповедником, превратили в монстра.

– Советская литература, кино постулировали горьковскую фразу: «Человек – это звучит гордо». Сегодня торжествует шопенгауэровское «человек – дикое ужасное животное», лишь укрощенное цивилизацией.

– Но сегодня действительно нечем гордиться. Напротив, каждому из нас есть чего стыдиться. Между нами раскол, чуждость друг к другу, которая никак не преодолевается, и не ясно, как эта ситуация может измениться. Многие люди просто невероятно устали. И полны страха потерять работу. Нарушено право, за которое боролись действительно кроваво, – право восьмичасового рабочего дня. Теперь можно купить время человека в любом количестве. И понятно, что непрерывно усталые люди довольно безнадёжны и в смысле восприятия искусства, и в смысле создания искусства.

Я постоянно вижу усталых артистов. И что с них взять? Вот сейчас на «ёлках» они выдохнутся, потом перейдут выдыхаться на 12-часовых съёмках сериалов. И по дороге будут играть в театре, совсем утратив энергию. Энергию мысли, энергию чувства. Попав в это беличье колесо, спрыгнуть с которого не могут, страшась: «Раз откажешь, два откажешь, на третий раз не позовут», они становятся самыми настоящими рабами и постепенно теряют профессию.

Екатерина Юрьева
«Невское время»

Share.

Comments are closed.