Святослав Рихтер: Я обрел свободу, замкнувшись в себе

0

«Надо терпеливо ждать, пока количество перейдет в качество» — эта фраза всегда стояла на рояле у знаменитого пианиста.

«На сцене я умирал от страха»

Святослав Рихтер родился 20 марта 1915 года в Житомире. Его отец был из немцев, учился в Вене игре на фортепиано и композиции, а его самым близким другом был Франц Шрекер, о котором Рихтер однажды напишет: «Это был выдающийся, ныне совершенно забытый композитор, чья опера Der Ferne Klang настолько повлияла на мое музыкальное мышление, что, разобрав ее на пианино еще в отрочестве, я и теперь еще, по прошествии семидесяти лет, помню каждую ноту». Закончив обучение, отец Рихтера остался в Вене, но каждое лето приезжал в Житомир, где и познакомился с Анной Павловной Москалевой – матерью Святослава. После венчания молодые отправились в свадебное путешествие в Вену, но началась Первая мировая, Рихтеры вернулись в Россию, где вскоре после рождения Святослава отцу предложили должность преподавателя Одесской консерватории.

Музыку Рихтер открыл для себя в восемь лет, когда начал играть на фортепиано. Учителем был не только отец, но и одна чешская арфистка. В девять лет Рихтер сочинил маленькую драму под названием «Дора». Это была пьеса из восьми действий и пятнадцати картин, с тринадцатью персонажами.

Святослав представил ее на одном из семейных вечеров. Первым своим серьезным сочинением сам Рихтер считал оперу по мотивам лермонтовской «Бэлы». Текста не было, только музыка.

А 19 марта 1934 года в одесском Дворце инженеров состоялся первый сольный концерт Рихтера.

«Ужасное ощущение, когда остаешься на сцене совсем один, я умирал от страха», – рассказывал музыкант. К старшему Рихтеру в Одессе относились враждебно, «постоянно унижали, возможно, за то, что был превосходным пианистом и выступал иногда с сольными концертами, – говорил Святослав. – Кончилось тем, что его выставили из консерватории. Он погиб, его расстреляли в Одессе». Рихтер поклялся, что никогда не будет выступать в этом городе, и не нарушил эту клятву.

«Лихтеру явиться в милицию с паспортом»

В 1937 году Святослав переехал в Москву. «Я решил выяснить, способен ли стать пианистом, и отправился к Нейгаузу с намерением поступить в консерваторию в его класс», – вспоминал Рихтер. Нейгауз, прослушав его, сказал: «По-моему, он гениальный музыкант». Он устроил так, что Рихтера приняли в консерваторию без всяких формальностей. «Нейгауз стал мне как бы вторым отцом. Ему я обязан высокой посадкой перед фортепиано. Он был прав, все зависит именно от этого, – вспоминал Рихтер. – Впечатляет неожиданное, непредвиденное. За этим я пришел к Нейгаузу, и он открыл мне глаза. Он подвел окончательный итог моим исканиям. Дело в том, чтобы стать зеркалом композитора, перевоплотиться в него».

В Москве своего пристанища у Рихтера не было, так что жил он у своего педагога, в комнате с двумя роялями и собакой. Профессор постоянно беспокоился: его обожаемый ученик имел весьма серьезные проблемы по двум «архиважным» по тому времени дисциплинам: военному делу и истории партии.

Как-то раз военрук попросил его зарядить винтовку. И Святослав Теофилович кротко начал ее заряжать… через дуло. Естественно, это задело военрука: «Эх ты, Рихтер, куда ж тебе воевать!»

С историей партии дело обстояло и того хуже. «Я ничего не понимаю, – вздыхал пианист. – Могу выучить только то, что Сталин и Ленин – вожди, а Троцкий – Иуда. Скажите, а Жданов – вождь или Иуда? Ах, вождь… Как же это скучно запоминать. И почему они все так хотят быть вождями?» Чтобы хоть как-то оживить пафосные картины советской истории, Рихтер придумывал иллюстрации к самым ходовым идеологическим выражениям. Например: «Партия ушла в подполье» – он рисовал дом, подпол и торчащий из него штык. «В колхоз массами пошел середняк» – к сияющей вывеске «Колхоз» приближается серый, невзрачный народ. Эти «веселые картинки» немало забавляли близких и друзей Нейгауза. Его дом был открыт для знаменитых музыкантов, художников, писателей.

Здесь Пастернак читал свои переводы Шекспира. Захаживал Прокофьев. В квартире до сих пор помнят репетицию его Третьего фортепианного концерта: на двух роялях играли Святослав Рихтер и Анатолий Ведерников, между инструментами стоял автор и самозабвенно дирижировал. На последнем аккорде он радостно воскликнул: «Молодцы!» И к удивлению исполнителей… достал из кармашка две поощрительные шоколадки.

Но вскоре веселье умолкло в квартире Нейгауза. Началась война. Страну в очередной раз захлестнула волна репрессий, теперь она касалась немцев, живущих в России. Их лишали паспортов, высылали в Сибирь, в Среднюю Азию. Почти сразу арестовали немца Генриха Нейгауза, а потом пришли и за его любимым учеником. В один «прекрасный» день ему предъявили повестку: «Лихтеру явиться в милицию с паспортом». Он ответил: «Я не Лихтер, а Рихтер, никуда не пойду».

Решено было, что он переедет к родственникам Нейгаузов Прохоровым. У них как раз освободились комнаты, поскольку некоторых членов семьи уже арестовали. Хозяйка дома Надежда Николаевна приняла гостя в «своей» коммунальной квартире с радостью. В доме Святослава обожали не только семья, но и все соседи, с которыми он был очень дружен.

Телеграмма на Лубянку

Со временем московских немцев оставили в покое. Рихтер начал снова давать концерты, выступать на радио. В то время он часто выезжал с концертными бригадами на фронт. Играл в госпиталях на разбитых пианино. В последующие годы, будучи уже на вершине славы, вспоминал с теплотой: «Какие люди! Как они слушали! Что мне теперь эти толпы поклонников в артистической. Да они же наверняка не поняли ничего. А те солдаты, которые и не знали, кто такой Чайковский, слушали и радовались. И это была для меня большая победа».

Угроза со стороны НКВД неотступно витала над Рихтером. Его положение резко осложнилось, когда выяснили, что мать ушла с немцами из освобожденной Одессы. За ее сыном моментально установили слежку. Но он быстро к ней привык и нашел в этом определенную забаву. «Как интересно, – рассказывал он с увлечением, – я – в метро, и он – за мной. Я – в вагон, и он. А я раз – и выскочил». Тем не менее, шпик старался сохранить надлежащую его роду занятий секретность. Однажды, когда «клиент» проходил мимо, отвернулся к стене. Рихтер подошел и, похлопав по плечу, указал на выпавшую красную книжечку.

Музыканту вообще не было свойственно видеть какой-то особый, тайный умысел в словах и поступках. Когда арестовали его знакомую Веру Прохорову, Рихтер послал ей телеграмму: «Поздравляю с именинами». Следователь возмущался: «До чего враг обнаглел. Прямо так и пишет: «На Лубянку. В. И. Прохоровой». Но у Рихтера это не было каким-то вызовом властям. «У тебя же был день рождения», — объяснил он через несколько лет Вере Ивановне.

Точно так же, не раздумывая, он поехал к опальному Пастернаку («Ему же плохо, конечно, надо поехать!»). У Зинаиды Николаевны Пастернак были именины, как обычно, ожидалось много гостей. Но писателя к тому времени уже разгромили во всех газетах, поэтому почти все приглашенные внезапно «заболели». Приехали лишь несколько человек и среди них Рихтер. А Борис Леонидович в своей удивительной чистоте и наивности на каждый шум подбегал к окну: «Зинуля, по-моему, к нам пришли». – «Кто же теперь к тебе придет?» — отвечала жена.

Рихтер не терпел насилия, хамства. Так, на привокзальной станции какой-то пьяный приставал к буфетчице. Музыкант вступился и в драке сломал себе палец. В другой раз у кого-то в гостях собралась компания, выпили, и неожиданно завязалась драка. Тогда Рихтер со всей силы ударил рукой по стеклянной двери. Раздался грохот, посыпались стекла… инцидент был исчерпан. Его спрашивали: «Разве ты не боялся повредить руку?» — «Нет, если резко ударишь, ничего не случится». Однажды он рукой зажал загоревшуюся проводку, в другой раз — горящую вату на новогодней елке.

Как-то Рихтер выступал в Тбилиси, где в гостинице в номере с ним жил еще один музыкант. Перед концертом Святослав решил переодеться. Он постучался, ему не открыли, хотя из-за двери раздавались голоса. Он пролез через окно соседнего номера, прошел по узкому карнизу на высоте шестого этажа и как ни в чем не бывало постучал в окно. Ужас находящихся в номере не поддавался никакому описанию.

Встреча с Марлен Дитрих

При всей своей занятости, обилии репетиций, Рихтер умел находить время для увлечений: живописи, литературы, театра, кино. Они поглощали массу его творческой энергии. В молодости Рихтер даже хотел оставить музыку ради живописи. В то время он часто брал уроки у Роберта Фалька, с которым был очень дружен, в свободное время они музицировали в четыре руки. О своем ученике Фальк отозвался так: «Его учить не надо. У него удивительное чувство формы, цвета. Если бы он занимался живописью с самого начала, он был бы в ней на той же высоте, на какой сейчас в музыке». У себя на квартире Рихтер устраивал художественные выставки Трояновской, Краснопевцева, того же Фалька (и именно в то время, когда художник был персоной нон грата), картин из личной коллекции. В ней, кстати, был рисунок Пикассо, подаренный Рихтеру художником на праздновании своего юбилея в Мужене.

Очень сильное впечатление на музыканта производило кино. Он любил обсуждать поступки героев, рассказывать содержание фильмов (в первую очередь тех, что были недоступны в России). Зато когда они появлялись, тем, кто слушал его рассказы, фильмы казались уже хорошо знакомыми. На протяжении всей жизни Рихтер оставался ненасытным киноманом. За одну недельную поездку в Вену он успел посмотреть 35 фильмов! Под впечатлением от «Кабаре» Рихтер какое-то время прощался с друзьями знаменитым жестом руки героини Лайзы Минелли.

Необыкновенная встреча произошла у Рихтера с другой звездой. В Париже на его концерте присутствовала сама Марлен Дитрих. После концерта она, восторженная, прислала маэстро записку, где на многих языках призналась ему в любви. Рихтер был совершенно очарован этой роскошной женщиной, аристократкой, презирающей все светские условности. Ее манера держаться, независимый характер импонировали Рихтеру, потому что он и сам был таким. Как только он чувствовал, что его хотят подчинить себе (он назвал это «накинуть лассо»), он тут же ускользал. Поэтому Дитрих, легкая и свободная, была в его вкусе. Вернувшись домой в Москву, он устроил вечер с прослушиванием ее записей.

«Долги» перед композиторами

Он не любил говорить, и всегда был мишенью для слухов. «Я обрел свободу, замкнувшись в себе», — написал Рихтер в своем дневнике. Как признавался сам маэстро, в жизни он мог простить многое, кроме одного — преступления перед искусством. Именно так, не больше и не меньше, он называл халтуру, нечистоплотность в творчестве, словом — все, что делается спустя рукава. Об одном дирижере, загубившем оперный спектакль, он написал в дневнике: «Достоин смертной казни». Но не меньше, чем к другим артистам, Рихтер был строг к самому себе. Где бы ни находился, что бы ни делал этот великий музыкант, он мог бросить все и пойти учить пассаж, в котором сомневался. А когда Нина Львовна Дорлиак, его жена, говорила: «Ну, Слава, вы же это с закрытыми глазами сыграть сможете», он отвечал: «Вы можете играть с закрытыми глазами, вот вы и играйте. А мне нужно заниматься».

Перед композиторами Рихтер чувствовал свою высочайшую ответственность. Поэтому выносил исполнение не на суд публики, а на суд создателя. Однажды, работая дома над трансцендентными этюдами Листа, он пригласил находящихся тут же, рядом, Наталию Гутман и Наталию Журавлеву послушать. Но при этом у него от волнения похолодели руки. Он повторял: «Боюсь, стыдно будет». Эти слова вызвали недоумение: «Перед кем, неужели перед нами?» — «Перед Листом!» — с отчаяньем воскликнул маэстро.

Рихтер хотел навсегда избавиться от собственной трактовки в исполнении произведения. Идеальным вариантом для него был тот, когда бы его даже не узнавали во время звучания его записей по радио.

Известно, что в поздние годы Рихтер находил более правильным играть по нотам: так у исполнителя будет меньше искушений уклониться от замысла автора. Для себя лично он объяснял такой способ исполнения в том числе и тем, что не надеется больше на свою память. Однако один курьезный эпизод легко доказывает, что память у него и в старости работала на зависть молодым. На одном из концертов «Декабрьских вечеров» Святослав Рихтер играл по нотам, при этом действительно успешно. За кулисами же он рассказал по секрету, что Нина Львовна в спешке вставила ему неправильно линзы, и он абсолютно ничего не видел. Но играл в тот вечер, по свидетельству очевидцев, потрясающе.

В старости, терзаемый болезнями, он уже не мог заниматься достаточно. Но, не допуская поблажек, записывал свои «долги» перед композиторами. Иногда они доходили до 200 часов. Пианист старался «гасить» их. Преодолевая боли, он занимался и готовился к новым выступлениям. Последний концерт пианиста состоялся в 1995 году в Любеке. 1 августа 1997 года Святослав Рихтер скончался от инфаркта.

Подготовила Лина Лисицына,
по материалам «Вечерняя Москва», TvKultura.ru

Поделиться.

Комментарии закрыты