Валерий Гаркалин: «Каждый должен упасть, чтобы потом – понять упавших»

0

Актер Валерий Гаркалин играет Гамлета в театре. Он считает, что Гамлет, спустя 410 лет с его первого появления на сцене, до сих пор остается самым современным героем, потому что выбор между духовным и безнравственным – вечный.

– Как человек из кино можете сформулировать, что потерял современный кинематограф с уходом Александра Абдулова, Олега Янковского, Андрея Краско, Владислава Галкина, Богдана Ступки?

– Это печально и с точки зрения вообще понимания жизни – ее конечности, ее «одноразовости». С Олегом Ивановичем Янковским я говорил незадолго до смерти моей жены. Я тогда не знал, что она умирает, но знал, что умирает он. Мы встретились в клинике, он только приехал после обследования за границей, где ему поставили страшный диагноз – рак в последней стадии. И я смотрел ему в глаза и думал: «Боже мой, ведь кому-то сейчас гораздо хуже сейчас, чем мне и моей Катеньке» (она тогда только заболела). Но она ушла раньше. Ужасно осознание того, что больше невозможно увидеть человека и прикоснуться к нему, и я благодарен судьбе, что мне удалось увидеть Янковского незадолго до смерти. Мы с ним долго говорили, и напоследок он, улыбаясь, произнес: «Не верь тому, что говорят журналисты. Это все неправда». Вот эта его отеческая улыбка, наивное ощущение себя в жизни, возможно, уже зная о близком конце – мне запомнились.

– Вы, к сожалению, близко видели уходящих в другой мир людей – чувствовали, как они менялись? И что для вас смерть – уход или конец?

– Конец. И неизбежный, теперь уже ясно. Помните, как у Цветаевой – «Уж сколько их упало в эту бездну, разверзтую вдали! Настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли…» Это ощущение конца – теперь все время. Хотя очень удобно и легко уверить себя в том, что смерть – всего лишь продолжение.

– Из любви к себе?

– Да, из любви к себе мы охотно верим в любую сказку о том, что же «там», после смерти. У меня были две минуты клинической смерти, и я не помню, чтобы я зашел в какую-то особую субстанцию и понял, что мне предстоит интересная загробная жизнь.

– После инфаркта ваше ощущение себя изменилось?

– Заметьте, после двойного инфаркта! (Cмеется.) Очень изменилось – физически и психофизически. Это событие переломное (поколение наших родителей говорило «до войны» и «после войны», оценивая всю жизнь по этой шкале). И потрясение, которое случилось со мной, позволяет мне говорить о нем как о событии, после которого моя жизнь пошла совершенно в другом ключе. Не говоря уже о том, что смерть-то пришла в мой дом, но, оказывается, не за мной. Потом я понял, что инфаркты были предвестием более страшной трагедии – смерти жены, любимого человека и смысла моей жизни. И теперь я не могу сказать, что болезнь – это серьезное испытание. Серьезное испытание – потеря любимого человека.

– Вы как-то сказали: «К сожалению, несколько раз прожив чужие жизни, ты уже не можешь найти дорогу к себе, так далеко от себя отходишь». Разве человек с возрастом не ищет путь к себе, пытаясь не раствориться в чужих жизнях?

– Вообще, мой принцип работы разнится от общепринятого. «Я в предлагаемых обстоятельствах» – это то, с чего начинается любая художественная традиция нашего отечественного актерского воспитания. А мне кажется, что нужно наоборот, отталкиваться от себя – ты всегда придешь к своей вере, найдешь оплот, психофизику, но надо понять, кого ты играешь. А для этого нужно дистанцироваться от себя и быть внимательным к «нему», к тому, кого предстоит «освоить. Но я понимаю, что мне все равно никуда от себя не деться! (Смеется.)

– В вашем любимом фильме «Катала» вы за что своего героя полюбили?

– Вот я как раз – и «Катала» хороший пример – не обладаю той отвагой, глубиной его чувств, самопожертвованием. Я не такой рискованный и смелый человек. И когда в «Белых одеждах» играл Дежкина, тайно проводившего опыты по генетике и одновременно изображающего преданного академическому канону ученого, я тоже понимал, что не обладаю его храбростью и мужественностью – это только моя мечта. Но показать этого человека я могу.

– В «Ширли-мырли» вы сыграли четырех братьев, у вас самого есть брат-близнец, по духу?

– Есть, друг Толя. Он живет в далекой Западной Сибири. Много лет назад, еще в армии, в древних 70-х годах, он заставил меня читать и мыслить. Благодаря ему я понял, кто я и что я. Это редкость, когда есть человек, который в силах поставить тебя на ноги. Он может быть даже младше тебя, не старец-гуру, но он – твоя направляющая, с ним можно спеть на два голоса.

– Для вас это важнее, чем кровная связь?

– Иногда даже лютый враг становится самым близким человеком, а отец или брат – самыми чужими в мире. И более родного друга, чем Толя, я не могу представить – он будто связал меня и себя энергетической неразрывной нитью. Есть нити, которые не могут оборваться под весом обстоятельств – и если существует жизнь после жизни, то, может быть, именно по этим нитям. Вообще, это ужасно в итоге жизни почувствовать себя не связанным ни с кем и ни с чем. Жизнь нужно покидать, эффектно разрывая эти крепко натянутые нити!

– Вы уже в зрелом возрасте сыграли Гамлета в театре – вот скажите, что это за человек, по-вашему? И почему он так долго не сходит со сцены?

– Интересный вопрос, не ожидал, что вы к нему так подступите. Потому что у нас уже традиционная история с Гамлетом – роль-«нетленка» мирового репертуара и все (улыбается). Мне помог автор инсценировки «Гамлета» Дима Крымов. Наш «Гамлет» был переведен по-новому, со староанглийского, на котором Шекспир писал трагедию (великие переводчики, в том числе и Пастернак, пользовались уже адаптированным среднеанглийским подстрочником). А в оригинале даже последовательность сцен иная. Во-первых, Гамлет никогда не бывает один – свои страстные монологи он всегда обращает к кому-то. И центральный монолог трагедии «Быть или не быть» у нас он говорит Офелии, пытаясь внушить ей эту первую в истории экзистенциальную мысль о проблеме выбора. То есть этот монолог исходит не от рефлексирующего человека, в бессилии прислонившегося к дверному косяку…

– …И ваш Гамлет интерактивен и полон жизни.

– Абсолютно! Единственный момент, когда он остается наедине – при встрече с собственной Смертью. Но и здесь он смотрит в зал. В традиционном переводе Пастернака и Лозинского эта сцена звучит так: «Дальнейшее молчание, а дальше – тишина…» А в нашем переводе: «Передо мной молчание…» И Гамлет, обращаясь в зал, видит это молчание.

– А если представить Гамлета в других обстоятельствах, не в столь драматичных, где нет убитого отца, предателя-дяди, слабой матери?

– Наш Гамлет очень жизнерадостный, ценящий жизнь, любящий семью, женщину, друга – все, из чего мы состоим. Гамлет был домашний-домашний, просто случилась трагедия. А знаете, какая странная вещь? Многие интерпретируют всю эту историю как пьяную разборку: например, Гертруда – это пьющая похотливая женщина. Вот как просто все решается, если бы Шекспир об этом намекнул – да такие сюжеты можно прочесть в любой газете! Бытовая семейная трагедия с пьянкой и поножовщиной.

И такая история действительно произошла в каком-то королевстве – приехали гости, а двор усыпан трупами, в том числе «Гамлета» и его сородичей. Шекспир позаимствовал историю, но создал трагедию духа, интеллекта – об этом мы начали интервью, о конечности жизни. О бесконечном великом даре выбора, свободы выбора. И шекспировские темы переживут всех нас. Эта трагедия как Библия – в ней все остается на своих местах: были и будут предательство, бесчестие, безнравственность, случайность жизни.

– Вы очень любите театр, как думаете, союз зрителей, постановщика и актеров на сцене может быть мощнее?

– А эмоциональный союз очень мощный! Понимаете, какая странная вещь – желая в театре уйти от реальной жизни, зрители узнают жизнь. Это главная ценность театра.

– А если говорить о нарушении монополии режиссера на интерпретацию, на взгляд – и участии зрителя в постановке прямо тут же, во время спектакля, не эмоционально, а креативно?

– А я, кстати, поэтому и обожаю играть в жанре dell'arte – из-за непредсказуемости. В спектакле «Мошенники», где я играю с Мишей Ефремовым, возможно участие зрительского зала. Артисты великого итальянского dell'arte перед спектаклем бродили по базарным площадям и улочкам, подслушивая сплетни о сильных мира сего, о властях города – кто с кем живет, кто с кем спит. А вечером на спектакле зрители с удивлением узнавали, что приезжие артисты в курсе жизни города!

– Когда-то вы назвали свою среднюю школу «монстром», сериал «Школа» Валерии Гай Германики вызвал ажиотаж и шквал пафосной критики. Что думаете о нынешней школе?

– То, что эта система требует коренных изменений – очевидно. Потому что в обществе, в котором живут индивидуальности, не может быть штампов и косного, стереотипного отношения к нам же. Это поголовное оболванивание когда-то служило авторитарной системе, но ведь сейчас она рухнула, и теперь мы приравниваемся к мировому сообществу, где неповторимость – прежде всего. Если будет личность – будет все. Если толпа – будет бессмысленный бунт. Вот почему в этом сериале такая агрессия? Это результат давления, унижения, оскорбления, угнетения человека, и ужасная система обучения рождает только это. Я не знаю, как воспитывают в школах США, Франции, Израиля, но огромное значение придается созреванию личности. Маленькое наблюдение из жизни – я в прошлом году был в Израиле и видел такую картину: сидит прямо посреди дороги какой-то «клоп», изучает букашку. И все машины стоят и ждут, пока он познает Вселенную в этой букашке. Да я был потрясен! На наших дорогах он был бы тут же убит и тут же забыт! У нас безнаказанно сбили на дороге женщину – великую акушерку, которая спасла жизни многим матерям в Москве!

– Что в своей жизни человек должен сделать обязательно?

– Поскользнуться и упасть, чтобы потом – понять упавших. Замечательные стихи Ибрагимова: «Хотя бы раз, но поскользнись, Чтобы потом понять упавших… Встань палачом хоть раз у плахи, И раз над плахою склонись!» В этой жизни нужно сделать и то, и другое, чтобы познать целостную картину мира, а не просто рефлекторно в нем какое-то время пребывать. Гоголь, кстати, почему великий, потому, что, прежде всего, сострадал, и поэтому имел право смеяться.

Дарина Хаевская,
«Фраза»

Поделиться.

Комментарии закрыты