Владимир Косма: «Музыка – это то, чем нужно делиться»

0

– Вы помните тот день, когда впервые поняли, что доставляете радость людям?

– Я боюсь показаться нескромным, если расскажу об этом. Лучше я расскажу о другом дне – самом важном в моей жизни, поворотном дне. Тогда я, восемнадцатилетний, встретился с пожилой дамой и понял, осознал, что моя обязанность как музыканта – радовать людей. Эта мудрая женщина пришла послушать, как я играю на скрипке. Потом, после концерта, оказалось, что она – самый известный профессор по классу скрипки в Румынии (я ведь оттуда родом). Ей очень понравилось мое исполнение, я был счастлив от такой оценки.

А потом она строго спросила меня: «Молодой человек, а почему вы закрываете глаза на сцене?» Я ответил: «Мадам, я так взволнован, когда играю, я настолько купаюсь в музыке, что все остальное в эти мгновения не существует». Она ответила мне так, что эти слова я запомнил навсегда: «Вы не должны закрывать глаза. Удовольствие от музыки должны получать не вы, а люди. Потому что вы играете не для собственного наслаждения, вы играете для других, для их радости. Музыка – это то, чем нужно делиться». Под этим девизом я с тех пор и сочиняю, и исполняю.

Одна из самых любимых ваших мелодий у зрителей – музыка к фильму «Игрушка». Неужели вы написали ее не для собственной радости, думая только о других?

– Вы меня поймали! Когда я ее писал, я наслаждался.

– А режиссер сразу обрадовался?

– Это был редчайший случай, когда музыка была принята моментально и на ура.

– А какой из двухсот ваших саундтреков к кино- и телефильмам дался тяжелее всего?

– Все остальные. Тут, похоже, люди получили больше удовольствия от прослушивания, чем я от кровавой работы над массой вариантов.

– Как вы думаете, сейчас вы на пике формы или впереди будет что-то лучшее?

– Вот уже пятнадцать лет я испытываю ощущение, что я потерял много времени в жизни попусту: не над тем работал, не то делал. Сейчас я пытаюсь компенсировать эти потери. Очень ценю время. Я занимаюсь оперой, пишу симфонии, сюиты, большие концерты. С одной стороны, много сил, может быть даже чересчур много сил, я потратил на киномузыку, но с другой – именно она дала мне возможность заниматься сегодня тем, чем я действительно хочу заниматься. Когда я вернусь в Париж, я сразу же начну писать новую оперу. К предложениям режиссеров кино и телевидения я отнесусь с большой осторожностью. Теперь я готов и могу делать вещи, где музыка занимает не второстепенное, а главенствующее место. Надеюсь, именно это новое и станет лучшим в моей композиторской биографии.

– Получается, что писать для кино, цирка или оперетты теперь для вас – низкий жанр?

– Ни в коем случае! Я, кстати, вообще люблю цирк и обожаю так называемую цирковую музыку: там особая выразительность. Уверен: лучше написать хорошее сопровождение к водевилю или душевную песенку, чем плохую симфонию. Просто для меня на данном этапе открываются новые горизонты именно в симфоническом звучании оркестра, в классическом жанре.

– Какой период вашей жизни вы считаете самым счастливым?

– Это сейчас. Прямо сейчас. Момент, когда я в Петербурге, когда я репетирую в Филармонии, когда я вижу прекрасных людей и неповторимый по выразительности город. Видите ли, самое первое потрясение от музыки я испытал, когда услышал симфоническую сюиту Николая Римского-Корсакова «Шехерезада». С той юной поры я мечтал посмотреть город, в котором рождается гениальная музыка. И вот я посетил Петербург и очарован еще больше, чем даже предполагал. Важно, что я могу переживать это счастье в 72 года, когда я еще полон планов, бодрости и не утратил всей полноты эмоций. Я счастлив!

– Что же, заветных желаний не осталось?

– Очень трудный вопрос для искреннего ответа. Если бы на свете существовало волшебство, я хотел бы встретить Мориса Равеля. Я хотел бы поговорить с ним, послушать его произведения в его исполнении. Я бы очень хотел о многом услышать от Римского-Корсакова. Здесь необъяснимым образом я то и дело вспоминаю об Александре Бородине. Вот о такой «волшебной» компании я мечтаю!

– Бытует мнение, что творец должен быть бедным, тогда он активнее двигается вперед. Вы согласны?

– Извините, это ерунда. В подавляющем большинстве случаев талантливые люди не бедствуют. Это естественно. Голодать, напротив, противоестественно, и любой нормальный человек до сих пор с болью в сердце воспринимает исключения из этого правила: жизнь Моцарта, например. Кстати, я успел заметить, что русские как-то особенно часто упоминают это слово «бедность». Возможно, им кажется, что они живут хуже, чем, скажем, французы и румыны. Ничего подобного! Есть свои недостатки, есть свои достоинства, но в целом, уверяю, идет разная, но замечательная жизнь. Встречаются неблагополучные люди, нечистые углы. Так неужели вы думаете, что в Париже этого нет? Русских музыкантов от наших не отличишь (кстати, они, быть может, даже радостнее и приветливее, чем наши), на улицах люди одеты так же, как и мы, и вся разница только в том, что у вас невероятное количество интересных и умных женщин.

– Значит ли это, что Петербург во многом похож на Париж?

– Даже вопрос так ставить нельзя. Петербург – совсем особенный. Он экстраординарный. Когда я увидел Неву – я онемел. Это что-то невероятное! Это ведь не река, это морской простор. Сена по сравнению с ней – кот наплакал. Заметьте, это говорю я, человек, который любит Париж и живет в нем уже чуть ли не пятьдесят лет. Мне можно верить.

Людмила Андреева,
«Смена»

Поделиться.

Комментарии закрыты