Давид Ливингстон: миссия выполнима

0

Нынче при слове «миссионер» на ум сразу приходит какой-то мутный тип, досаждающий всем подряд неуемными славословиями в адрес очередного незваного мессии. А между тем были времена, когда миссионеры славили своего Бога не только словом, но и делом, открывая неведомые земли и проповедуя диким народам на свой страх и риск. Таков был путь шотландца Давида Ливингстона, измерившего шагами Африку с востока на запад и с юга на север, после чего на карте Черного континента почти не осталось белых пятен.

Холодный дом

Есть люди, которым словно на роду написано заниматься тем или иным делом – так вышло и с младшим сыном проповедника Нила Ливингстона: когда 19 марта 1813 г. супруга подарила ему пятого сына, крещенного Давидом, стало ясно, что мальчику просто больше некуда податься, кроме как свет за глаза, уповая лишь на милость Божью. Отцовского заработка — скромной чайной лавки в шотландской деревушке Блантайр – на всех детей явно не хватало, и Давиду, несмотря на очевидные способности к учебе, пришлось уже в десять лет встать за станок местной ткацкой фабрики. Чарльз Диккенс ничуть не преувеличивал, живописуя кошмарную жизнь британского пролетариата: рабочий день начинался в шесть утра, а заканчивался в восемь вечера, в цехах царили холод, сырость и антисанитария, а по нормам выработки дети почти не уступали взрослым. После всего этого Давид чудом находил в себе силы еще и на вечернюю школу и самостоятельные занятия. В лучшем случае до постели он добирался за полночь, а если книга попадалась особенно увлекательная, то и вовсе засиживался до рассвета.

И вот в 16 лет пареньку попались в руки мемуары немецкого миссионера Карла Гютцлава, проповедовавшего в Китае. Открывая для себя страну чудес, столь ярко контрастировавшую с унылой окружающей действительностью, Давид загорелся мечтой пройти по следам рассказчика. Но суровое воспитание окрасило фантазии отнюдь не в розовые тона – умом юноша понимал, что в далеком краю мало уметь рассуждать о Христе – нужно еще и делать что-то полезное, иначе аборигены и на выстрел не подпустят странного белого человека.

По словам Гютцлава, лучше всего для этого подходило врачебное искусство, и Давид, полностью доверившись кумиру, начал готовиться к поступлению на медицинский факультет Андерсон-колледжа в Глазго, одновременно посещая лекции почетных членов Лондонского миссионерского общества – Ральфа Уардлоу и Роберта Моффата.

Наставники на многое открыли глаза юному романтику: какой бы благородной не выглядела миссионерская деятельность со стороны, на проповедниках лежит грех потворства великому злу рабовладения. Ведь по их следам приходили ушлые дельцы, подбивавшие туземных вождей на продажу соплеменников за бесценок. Поэтому христианский долг заключается не только в обращении аборигенов, но и в противодействии рабовладельцам всеми доступными способами. Но Ливингстону не удалось избежать заблуждений своего времени: считалось, что рост рабовладельческого бизнеса должна сдерживать торговля, которую миссионер должен всячески стимулировать и поддерживать, однако сам принцип неравноценного обмена, позволяющий метрополии безвозмездно эксплуатировать периферию, все равно оставался неизменным. Именно эта порочная практика преградила Ливингстону путь в страну его мечты: когда пришло время принимать сан и выбирать маршрут, в Поднебесной бушевали опиумные войны – не в силах заставить китайцев употреблять дурманящее зелье, англичане попросту перекрыли Китаю морские пути, устроив, по сути, экономическую блокаду. В гуще битв миссионеру было делать нечего, и Моффат уговорил своего молодого друга направиться в Африку: «Там еще не ступала нога белого человека, — убеждал он. – Вот настоящее поле для деятельности!»

Наедине со зверем

В декабре 1840 г. Давид Ливингстон, вооруженный свежим дипломом хирурга и новенькой визитной карточкой Лондонского миссионерского общества, отбыл в Капскую колонию, чтобы присоединиться к миссии Моффата в Курумане (территория современной ЮАР) и дожидаться там своего учителя.

Прибыв к месту службы, Ливингстон живо принялся за дело, взяв на себя заботы о негритянском племени бечуана: лечил их, обучал грамоте, читал им Библию и между делом изучал их нравы, пока власти Республики Наталь не велели не в меру любопытному миссионеру убираться подальше, заподозрив его в шпионаже. В принципе, претензии были не лишены оснований – многие английские проповедники по заданию британских властей сеяли смуту, подбивая туземцев на мятежи, после чего «освобожденные» территории отходили к Британской империи. Однако Ливингстон в те времена был безгранично далек от политики и смиренно удалился вглубь континента, не подозревая, что придется пересечь «землю большой жажды» — пустыню Калахари.

В 1843 г. Ливингстон с помощником основали миссию в Маботсе на землях племени бакатла, но вскоре пожалели об этом — в долину часто наведывались львы. Пострадал от хищников и сам проповедник, решивший, себе на горе, принять участие в облаве на равных с мужчинами племени. Подстрелив двух львов, охотники собрались возвращаться в деревню, но не заметили притаившегося в зарослях зверя, выжидающего, когда к нему повернутся спиной. Уловив краем глаза подозрительное шевеление лиан за спиной, Ливингстон наугад пальнул по кустарнику из карабина, но не убил, а только раззадорил хищника. Раненый лев с диким ревом бросился на стрелка и принялся остервенело трепать человека. Лишь со второго раза спутникам пастора удалось уложить хищника. Как ни странно, ни боли, ни страха Ливингстон не чувствовал, хотя впоследствии оказалось, что у него полностью раздроблены кости правой руки. Осталось лишь «полусонное оцепенение, похожее на то, что ощущает мышь, когда ее встряхивает кошка».

С первого взгляда на рану стало ясно, что о восстановлении функций конечности речь не идет. Ливингстон с ужасом думал, что будет потом. К счастью, вовремя объявился Моффат, а его старшая дочь Мэри вызвалась помогать раненому по хозяйству.

Со временем Ливингстон переучился на левшу и даже приловчился вполне сносно стрелять с правого плеча, но отпускать девушку ему не хотелось – до недавних пор ему было не до нежных чувств, и все нерастраченные мечты о любви обрушились на мисс Моффат, хотя на романтичную героиню скромная серая мышка походила мало. Впрочем, в Африке хозяйственность и покладистый нрав ценятся выше красоты, а уж здесь Мэри многим давала фору. Женившись на ней, Ливингстон заполучил надежную помощницу не только дома, но и в миссии – молодая женщина вела занятия в школе для детей туземцев.

Не было бы счастья…

Бакатла не спешили внимать Слову Божиему. Ливингстон понял, что нужно менять тактику и обращать в первую очередь вождей, но коллега, с которым они начинали, яростно противился его идеям. Так и не найдя согласия, спорщики решили расстаться, причем уходить предстояло многодетному семейству Ливингстонов — Мэри успела родить пятерых детей.

В провинции Чонуан странников радушно приняло племя баквана, а уж после того, как Ливингстон вылечил от дизентерии дочь вождя Сечеле, все подозрения рассеялись, как дым.

В знак благодарности Сечеле согласился принять крещение, а по примеру вождя начали подтягиваться и другие аборигены – гипотеза работала, христианство успешно распространялось, а благодаря медицинскому таланту пастора грозные эпидемии сошли на нет. Но миссионерам платили так мало, что достойно содержать семью не представлялось возможным. Устав от гнетущего чувства вины перед родными, Ливингстон отослал жену с детьми в Англию — и, как оказалось, очень вовремя. Что должны были подумать африканеры, узрев в Кейптауне ранее высланного англичанина, приобретавшего крупную партию ружей якобы для защиты от зверья?

После того, как карательный отряд буров учинил расправу над баквена прямо в церкви, Ливингстон, не зная, как смотреть в глаза доверившимся ему людям, отправился в добровольное изгнание. К тому же ему уже давно хотелось исследовать берега озера Нгами и бассейн реки Замбези.

Так за каких-то 25 лет один человек совершил то, на что португальцы не сподобились за триста лет владычества над Черным континентом. К слову, Сечеле не держал зла на миссионера и любезно предоставил ему мулов, носильщиков и провизию.

Продвижение на запад, к верховьям реки, далось нелегко: брести по колено в болоте в тучах мошкары, под палящим солнцем было свыше человеческих сил.
 
Когда в лагере вспыхнула малярия, Ливингстон сделал остановку в селении Линьятти, принадлежавшем народу макколо. Тронутый их гостеприимством, Ливингстон решил во что бы то ни стало отыскать выход к морю, чтобы помочь аборигенам наладить торговлю с английскими компаниями, минуя посредников-буров. «Я открою Африку или погибну!» — заявил он на прощание, а вождь Секелету снабдил его всем необходимым для новой экспедиции.

Чтобы добраться до Луанды, путешественники спустились по реке Чобе к руслу Замбези, переправились через горную цепь Тала-Мунгонго и поднялись вверх по реке Лайбе, мужественно сражаясь с сезоном дождей. К лету 1854 г. они добрались до водораздела Конго. Здесь измученного лихорадкой Ливингстона ждало удивительное зрелище – безмятежное озеро в обрамлении цветущих джунглей. Впервые исследователь изменил принципу называть все поселения, реки и ручьи традиционными африканскими названиями – роскошное озеро удостоилось чести носить имя английской королевы – Виктория.

Бегство от славы

Через год, вернувшись в Линьятти, Ливингстон во второй раз пошел против собственных правил. Когда окрыленный Секелету спросил у друга, есть ли у него на родине «гремучий пар», миссионер недоуменно вскинул брови. Тогда вождь, хитро улыбаясь, отвез его на своей лодке на один из островов в устье Чобе. Перед взором путешественника предстали могучие струи гигантского водопада — «пять столбов клубящейся воды, сливающиеся с облаками». Такое величественное зрелище заслуживало только королевского имени. Так на картах впридачу к озеру появился еще и водопад Виктория. Впрочем, сам Ливингстон тоже увековечился: сейчас туристам охотно демонстрируют инициалы путешественника и дату открытия — 17 ноября 1855 г., а на центральной площади города, построенном на месте островной деревни, возвышается памятник первооткрывателю, украшенный девизом «Христианство, торговля, цивилизация», который некогда красовался на воротах миссии в Чонуане.

В Англию Ливингстон возвращался триумфатором – его ожидала золотая медаль Королевского географического общества, издатели были готовы драться за право опубликовать его книгу «Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке», а польщенная королева на зависть возвела безродного миссионера в чин консула. Но светская суета уже не прельщала Ливингстона – в Лондон его влекла только тоска по семье. Зато теперь он мог с чистой совестью перевезти Мэри в Африку, благо, повзрослевшие дети уже не нуждались в опеке. С ужасом путешественник узнал о смерти своего старшего сына Роберта – унаследовав беспокойный характер отца, юноша отправился добровольцем на гражданскую войну в США и погиб, сражаясь на стороне северян.

Позже, задумав новую экспедицию к истокам Нила, Ливингстон назвал свой корабль «Ма-Роберт» («Мать Роберта») — в честь своей ненаглядной Мэри и потерянного сына.

К несчастью, злая судьба первенца передалась пассажирам судна – оно затонуло у берегов Занзибара, а многие спутники Ливингстона не вынесли тягот путешествия через Индийский океан на разбитой посудине «Леди Ньяса». Сперва путешественник потерял брата Чарльза, а затем не стало и Мэри – вскоре после рождения шестого ребенка женщина скончалась от дизентерии в Бомбее.

Но как бы не велика была скорбь, упрямый Ливингстон продолжал путь, хотя мулы издыхали один за другим, а носильщики разбегались, прихватив с собой еду и медикаменты. Вскоре исследователь с ужасом обнаружил, что остался один на один с грозной природой. С грехом пополам он добрался до селения Уджиджи, не подозревая, что его там уже поджидает американский репортер Генри Стенли, которого прислала газета «Нью-Йорк Геральд» в надежде на эксклюзивный репортаж о поисках сгинувшего в джунглях британского консула.

Что самое удивительное, после всех кошмаров Ливингстон наотрез отказался ехать в Европу и даже затеял новую экспедицию к устью Конго, но здоровье, подточенное малярией, остановило его на полдороге. Свой последний путь до заброшенной негритянской деревни путешественник преодолел уже в полубессознательном состоянии, на плечах двух туземцев. Через неделю, 1 мая 1873 г. Давида Ливингстона нашли мертвым: он застыл у окна тростниковой хижины на коленях, уронив лицо в ладони – смерть настигла его за молитвой, чего, по христианским поверьям, удостаивались лишь великие праведники.

К чести аборигенов, они сделали все возможное, чтобы обеспечить чужеземцу достойное погребение. Их стараниями забальзамированное тело Ливингстона отправилось на родину, в Вестминстерское аббатство, а сердце, согласно последней воле покойного, было погребено в его любимой Африке, в городе Читамбо.

Подготовила Анабель Ли,
по материалам africa.org.ua; outdoors.ru; peoples.ru

Share.

Comments are closed.

Exit mobile version