Муза Энди Уорхолла коллекционировала таланты, лифчики и наркотики

0

Эдит Митерн Седжвик 20 апреля исполнилось бы семьдесят лет. Но разве можно представить в роли благообразной пенсионерки эту безумную дочь шестидесятых с глазами падшего ангела, парящего над грешной землей в облаках героина? Казалось, Эди пронеслась кометой сквозь наш мир лишь затем, чтобы воплотить на практике лозунг хиппи: живи ярко и умри молодым.

Паршивая овца

Иногда судьба жестоко смеется над почтенными династиями, подбрасывая в ряды великих и заслуженных непутевое дитя – в ее семье были основатели колледжа и Голландской Вест-Индской торговой компании, которая также строила и Новый Амстердам (будущий Нью-Йорк), борец за права чернокожих и президент Южной Тихоокеанской железной дороги, полковник времен Гражданской войны и актеры, а один из прадедов даже подписывал Декларацию независимости Соединенных Штатов. Впрочем, задолго до рождения Эди семейство Сэджвик, оставившее заметный след в американской истории, тронула печать вырождения: ее отец страдал маниакально-депрессивным расстройством, и врачи настоятельно рекомендовали ему не обзаводиться потомством. Фрэнсис Сэджвик внимал, кивал и поступал по-своему. В итоге они с женой настрогали целых восемь детей, и Эди оказалась предпоследней. На нее и обрушилась вся тяжесть дурной наследственности: в 18 лет девушка, заболевшая анорексией, впервые попала в психиатрическую клинику. К тому времени на ранчо Сэджвиков нашли нефть, так что к услугам родителей Эди были лучшие врачи и самые передовые методики, но от своего недуга пациентка так и не избавилась, зато ухитрилась забеременеть неведомо от кого. Пришлось срочно переводить ее в гинекологическое отделение на аборт.

А через три года на Эди обрушилось наследство бабушки–миллионерши и роскошная 14-комнатная квартира на Манхэттене. Наконец-то она могла отмахнуться от назойливой опеки родителей, которые насильно заставляли ее есть, выносили мозг нравоучительными беседами о вреде алкоголя и наркотиков, а самое главное – не давали денег.

Поговаривают, что именно финансовый бойкот родных помог Эди найти свой стиль: оставшись без гроша, она покупала дешевые детские юбки (талия у нее была настолько тонкая, что они были ей впору), позже ставшие неотъемлемой частью ее имиджа наравне с черными колготками, вычурными массивными серьгами, короткими обесцвеченными волосами и накладными ресницами. Потом сотни женщин будут подражать облику героиновой Лолиты, не подозревая, что выглядят нелепо, а вот Эди никогда не казалась вульгарной, даже когда, разорившись, использовала вместо туши и теней акварельные краски.

Но все это будет потом, а пока Эди рассекала по улицам Манхэттена на сером «Мерседесе». Она любила скорость, но однажды увеселительная поездка под «кислотой» закончилась печально: когда «мерин» разбился вдребезги, Эди раз и навсегда пересела на свой знаменитый лимузин.

В 1965 г. из неоновых огней фешенебельных клубов и дискотек неожиданно выплыл кэмбриджский приятель Эди Чак Уэйн, которого она когда-то отбила у соседки по кампусу. Впрочем, студентка из Эди получилась никакая: на лекциях она откровенно дремала, оживая лишь под вечер, когда приближалось время шальных вечеринок и зажигательного рок-н-ролла. Зато Чак прослушал курс искусствоведения до конца и, вернувшись в Нью-Йорк, прочно вошел в круг местной богемы, подружившись с кумиром поп-арта Энди Уорхоллом, непревзойденным мастером эпатажа. Безвестный выскочка из полунищей семьи чешских эмигрантов, не имея за душой ничего, кроме наглости, сумел навязать свою персону снобам с громкими фамилиями, а потом, посмеиваясь, объявлял «Макдональдс» величайшим шедевром всех времен и народов. Чак уже давно подумывал, как бы свести Уорхолла с Эди: у легкомысленной наследницы Сэджвиков наверняка хватит средств для финансирования дерзких затей арт-студии «Серебряная фабрика». Эди и Энди – для раскрученного бренда лучше не придумаешь.

Ударница «Серебряной фабрики»

Чак представил художнику свою подругу на вечеринке у приятеля. Энди сразу понравилась юная модница, ни минуты не сидевшая на месте, словно в ее жилах текла не кровь, а ртуть – хозяин дома приторговывал амфетаминами, и Эди сразу подзарядилась у него «волшебными таблетками». Но Энди это не смущало: на его «Серебряной фабрике» дозволялось все, кроме одного, – выглядеть серьезным. Вскоре Эди тоже зачастила на «Фабрику», а Энди, очарованный ее живостью и непосредственностью, начал снимать ее в своих фильмах – перформансах. «Двигалась она беспрестанно – даже когда спала, руки у нее всегда находились в напряжении. Сплошная энергия – и она не знала, что с ней по жизни-то делать, но для кино это было замечательно. Великие – это те, за кем можно наблюдать бесконечно, пусть это просто движение их зрачков, – позже вспоминал Уорхолл. – Танцевала она как-то по-египетски, очень красиво, поводя головой и подбородком. "Седжвики" мы их прозвали, их только Эди и делала – остальные танцевали джерк. У нее был низкий, хриплый голос, всегда звучавший так, словно она плакала».

Задавшись целью сделать из своей музы звезду, художник отвез ее на выставку в Париж. Экзотическое существо, казавшееся эфемерным в белой норковой шубе, надетой прямо на трико, сразу покорило утонченный французский вкус, а Энди тем временем прикидывал сценарий нового фильма. «Я всегда хотел снять фильм о целом дне из жизни Эди. Да, впрочем, такой фильм я хотел снять практически обо всех людях. Мне никогда не нравилась идея выбирать определенные сцены, отрезки времени, складывать их вместе, потому что тогда все получалось не как в реальности – не жизнь, а картинка. Мне нравилось снимать одним большим куском, каждую секунду», – рассказывал художник, когда его расспрашивали о съемках короткометражной ленты «Богатая бедняжка» – самого известного фильма «Фабрики», в котором Эди в течение получаса болтает по телефону, вспоминая, как всего за один вечер промотала наследство.

В принципе, играть ей здесь не пришлось – по сути, Эди всего-навсего излила на экран собственную жизненную философию. Сама она тоже ни разу не задумывалась, откуда берутся деньги. «Я так и не мог понять, были у нее деньги или нет. Она носила купленные за гроши майки вместо дизайнерских нарядов, но выглядела так здорово, как другим и не снилось, – признавался Уорхолл. –  И при этом она каждую ночь оплачивала за всех счета – все подписывала, куда бы мы ни пошли. Опять же, не знаю, вела ли она свою бухгалтерию, оплачивал ли кто-то за нее счета или что. Я так и не понял, была ли она самой богатой или самой бедной из моих знакомых. Знал только, что с собой у нее никогда денег не было, но это, кстати, признак настоящего богатства».

Порою Уорхоллу приходилось объяснять ей самые элементарные вещи. К примеру, Эди частенько забывала принимать ванну и почти никогда не смывала макияж, а поутру попросту накладывала новый слой грима поверх вчерашнего. Несколько раз девушка, задремав с зажженной сигаретой, устраивала в отелях и в своей квартире пожар, а на досуге коллекционировала лифчики, никогда не срезая ценники с вещей, которые покупала.

О карьере Эди тоже совершенно не заботилась. Хотя под стрекот камер ее озаряла искренняя радость творчества, дальше поверхностного восторга дело не шло: привыкнув к расслабленному существованию в зоне непреходящего комфорта, Эди уже не могла сосредоточиться на цели, а добиваться чего-то запредельного в ущерб удовольствию текущего момента – нет уж, увольте!

Тем не менее, она здорово злилась, когда другие режиссеры не воспринимали ее всерьез, хотя актерским даром в классическом понимании она не блистала. Осмелившись прийти на кастинг к Норману Мейлеру, девушка с ужасом прочла разочарование в глазах драматурга. «Эди была не очень хороша, – позже писал Мейлер. – Она привносила в пьесу слишком много себя».

В принципе, такой итог закономерен: арт-хаус вряд ли подскажет начинающему артисту, чего от него хочет массовый зритель. Вскоре это понял и Уорхолл: в 1965 году «Фабрика» выпустила целых двенадцать фильмов с Эди, но их почти никто не смотрел, кроме узкого круга друзей. Следовало в корне менять тактику. Для начала Энди решил познакомить свою музу с комедийным амплуа, но неожиданно столкнулся с яростным сопротивлением – девушка панически боялись выглядеть смешной. Пара разругалась вдребезги: самого Энди в людях привлекали прежде всего забавные черты, да и само творчество «Фабрики» балансировало на грани фарса, чего художник никогда и не скрывал. «Эти фильмы и задумывались как нечто нелепое. То есть мы оба знали, что это просто шутка,- потому и занимались ими! – негодовал Уорхолл. – Я ей повторял, что любая известность хороша. К полуночи я так разозлился из-за этих дурацких споров, что просто ушел».

Было отчего разозлиться: капризы Эди не просто расстроили творческие планы «Фабрики», но и посягали на святое: бесталанная дезориентированная девица, дрейфующая по течению, воплощала идеал Уорхолла – пустоту, которую можно заполнить каким угодно содержанием, а затем так же произвольно подменить его чем-то новым. «Ничто – это всегда модно и стильно. Ничто совершенно! – уверял художник. – В ней была поразительная пустота и ранимость, которые делали ее отражением интимных фантазий любого… Она была чудесным, прекрасным чистым листом». Но как только «прекрасный чистый лист» заявил о себе как о личности, магический ореол померк, и Энди безо всяких колебаний выставил девушку вон.

Наркотики, секс и рок-н-ролл

Сама Эди утверждала, что покинула «Фабрику» первой, потому что в ее жизни появился новый человек – Боб Дилан, частый гость тусовок Энди. Но не прогадала ли она? Да, Дилан посвящал ей песни, возглавлявшие хит–парады: считается, что Эди вдохновила музыканта на прославленные композиции Just Like A Woman, Leopold – Skin Pil-Box Hat и Like a Rolling Stone, но при всем этом она оставалась лишь одной из множества девиц в свите рок-короля. Не прошло и года, как Боб женился на другой женщине, а Эди, промотавшая бабушкины миллионы, пошла по рукам.

После двух неудачных курсов лечения «фабричная девчонка» впала в затяжную депрессию, время от времени пробуя свои силы в модельном бизнесе, но ее подводила врожденная импульсивность, помноженная на резкие перемены настроения, обусловленные болезнью. Это раньше, когда таблетка представлялась не более чем милой шалостью, Диана Вриланд могла восторгаться «чудесной кожей наркоманов», разместив несколько снимков Эди в американском издании Harper's Bazaar, а для постоянного сотрудничества с глянцевыми журналами требовалась железная дисциплина и хорошая репутация. Со временем девушка возненавидела свой кукольный облик, растиражированный по всему свету: «Я делала маску из своего лица, потому что не понимала, что очень красива. Бог так наградил меня, – запоздало сокрушалась Эди. – А я практически уничтожила эту красоту…»

Не заладилось и с карьерой дизайнера: однажды один из поклонников подарил ей ателье мод, надеясь, что Эди запустит собственную линию одежды, но был вынужден оставить свою затею, увидев, во что превратились трудовые будни под чутким руководством Сэджвик: Эди раздавала швеям дозы, а сама, словно заблудшее дитя, забавлялась бусинами и обрывками тканей…

Спасти Эди попытался только старый друг Чак, предложивший ей главную роль в своем фильме «Чао, Манхэттен!». Но поскольку вся съемочная группа прочно сидела на игле, работа над лентой постепенно переросла в вакханалию. К тому времени Эди уже не контролировала себя. Она несколько раз пыталась свести счеты с жизнью, а когда к ней приехал брат, спутала его с очередным любовником. Но психиатры снова привели ее в чувство: после того, как фильм худо-бедно довели до ума, Эди словно очнулась от дурного сна и была полна решимости покончить с прошлым. Кроме того, в клинике она встретила хорошего парня по имени Майкл Понс и вышла за него замуж. Но бездна слишком долго всматривалась в нее, чтобы отпустить «богатую бедняжку» с миром: 15 ноября 1971 года Эди Сэджвик не стало.

По официальной версии, легенду шестидесятых сгубила та же фатальная ошибка, что и Мэрилин Монро: накануне девушка крепко выпила на вечеринке, последовавшей за показом мод в ее родной Санта-Барбаре, а потом поругалась с кем-то из мастистых гостей: какая-то самодовольная шишка заявила, что наркоманке не место в приличном обществе.

После ссоры Эди долго не могла уснуть. Сейчас доподлинно неизвестно, то ли сам Майкл дал ей сильнодействующее снотворное, то ли сама девушка по старой памяти проглотила горсть таблеток, забыв, что барбитураты нельзя сочетать с алкоголем. Ясно одно – наутро Эди не проснулась. Ей было всего 28 лет. «Все, что случилось со мной, было парадоксом. Все мои поступки являлись ловушками. Именно то, что я могла дать, и то, что требовали, оказалось ничем иным, как моей жизнью. Я считаю, это твой единственный выход, чтобы выжить, найти для себя то, что труднее, чем конец. Потому что я верю во что-то еще», – призналась Эди незадолго до ухода.

Подготовила Анабель Ли,
по материалам livejournal.com, people.su

Поделиться.

Комментарии закрыты