Топ-100

…И африканское казачество восстало!

0

XIX век. Интереснейшее время! Люди открывают новые физические законы, новые химические элементы, новые земли и страны. Есть где и на чем развернуться человеку неординарному, активному и предприимчивому.

Терский казак пензенского розлива

Коля Ашинов был из таких перцев, про которых говорят: у него шило там… пониже спины. Прочие его особые приметы, однако, бесследно растворяются в глубине веков. Даже описание внешности, данное разными людьми, не совпадает. Француз Жан-Робер де Константен вспоминает «высокий лоб, доброе лицо и нежные женские руки». Россиянин Бороздин указывает на «золотистого цвета волосы, небольшую пушистую бородку, голубые, замечательно умные глаза и вообще красивый тип русского удалого молодца». А Николай Лесков, описывая Ашинова в повести «Вдохновленные бродяги», утверждал, что он был «коренастым, вихрастым и рыжим, с бегающими глазами».
 
В биографии тоже сплошные белые пятна. Точная дата рождения не известна. Иные историки считают, что Ашинов – «царицынский купеческий сын, уроженец Терской области». Саратовский журналист позапрошлого века Сергей Гусев настаивал на том, что родился Николай в селе Бекетовка Пензенской губернии. Его отец, крестьянин по происхождению, служил управляющим в имении местных господ. По утверждению московского литератора Алексея Гатцука, «казак Ашинов» был «пензенским мещанином, учившимся в тамошней гимназии и исключенным из младших классов за нехорошие поступки… Потом якшался с темными бродягами».

Как бы то ни было, но достоверно известно, что в 17 лет Николай убежал из дома. В дальнейшем его следы обнаружились в Персии и Турции. Однако за какую-то провинность османы посадили Ашинова в тюрьму, но он вырыл подкоп и сделал ноги прямо накануне суда! Чуть позже под видом купца Николай осел в Персии. По заданию российского Генштаба псевдоторговец начал собирать разведывательную информацию. Увы, конспиратором он оказался неважным. Через некоторое время задержанный за шпионаж Ашинов уже ждал смертной казни прикованным к стене на базарной площади Хорасана – в ошейнике, кандалах и колодках. От гибели его спас ночной налет русских казаков. А в 1877 году, надев шинель и папаху, Николай ушел добровольцем на войну с турками. Сражался умело – за храбрость при взятии крепости Карс получил от командования георгиевскую медаль. И отправился в Абхазию, где подбил русских казаков на бунт, так как искренне полагал, что брать с них казенный налог нельзя ни в коем случае. Большой бузы, правда, не получилось, но на Ашинова положили глаз полицейские чины, и пришлось ему удариться в бега. И в каком-то очередном подполье выследили Колю агенты английской разведки. Они решили, что подобный карбонарий как нельзя лучше подойдет им для совершения диверсий на Закаспийской железной дороге. Отвалили Ашинову аж 120 тысяч рублей, но в итоге жестоко просчитались: русский бунтарь-казак может бузить, не подчиняться и даже побить плохих воевод, уповая на доброго царя, но взрывать дорогу, помогая злейшему врагу, без всякой идеи, вот так, только за деньги – да ни в жизнь! Николай честно выдал все планы англичан российскому МИДу, а про шпионский гонорар рассказать почему-то позабыл. Так появился у него приличный стартовый капитал. Оставалось только выгодно запустить его в дело.

Африканская «Нью-Москва»

Расхаживая по Киеву, Ашинов переодевался по три-четыре раза в день и являлся на людях то донским, то кубанским, то терским казаком, а то – лихим запорожцем в турецкой куртке. Тут и запала на него сестра известного киевского миллионера Софья Ханенко. Родственники, узнав о Софьюшкиной романтической выходке, надеялись, что блажь пройдет и уже подсчитывали размер откупного незавидному с их точки зрения жениху. Но вышло иначе. Этот неравный брак стал прелюдией к необыкновенным событиям, изумившим вскоре всю Европу.

Чета Ашиновых на месте не сидела: манили их дальние экзотические страны и пыль неведомых дорог. Софья стала повсюду сопровождать своего супруга в мужских одеяниях пажа или слуги. Во многих городах арабского Востока и юго-восточной Африки видели эту яркую пару – в пух и прах разряженного казака средних лет и его юного спутника, поражавшего окружающих изысканными манерами, знанием многих языков и проницательным умом. Во французской колонии Джибути супруги пообщались с абиссинскими монахами-паломниками и за два месяца составили первый русско-абиссинский словарь. Тогда же они заинтересовались вождем местного племени скотоводов Магомет-Лейту. Абориген отличался добродушием, любил широкие жесты. И в ответ на щедрые подношения казака (вот на что были потрачены денежки английских резидентов!) вождь предложил Ашинову побрататься. Осматривая владения черного вождя, заглянули и в древнюю крепость Сагалло, расположенную недалеко от города Обок на побережье Таджурского залива. Над крепостью гордо реял французский триколор. Эфиопским скотоводам эти укрепления были ни к чему, и в порыве великодушия Лейту отдал их в частное владение своему побратиму Ашинову. В ответ тот обещал привезти восемь тысяч ружей для войска вождя. Роль правителя колонии с портом, крепостью и 8 тысячами союзного войска льстила самолюбию вольного казака. Он представлял себя в роли Ермака, преподносящего царю первое владение на Черном континенте. Можно было вспомнить о казачьей вольнице, объявить себя основателем новой Запорожской Сечи на Красном море и защитником черных братьев-единоверцев от европейских завоевателей.

Для начала Ашинов переименовал Сагалло в станицу «Новая Москва» и поселился там вместе с десятком казаков из своего конвоя. Французский флаг сняли и подняли российский. Но летом 1887 года иностранная пресса заговорила о вторжении России в Африку, разразился скандал. Николай и Софья, не дожидаясь ареста, поспешили убраться прочь, точнее, обратно в Киев.

Поезжайте в Киев и спросите!

В Киеве имя Ашинова стало популярно: говорили, что в «Новой Москве» служат уже 400 казаков, что основатель станицы был принят самим императором эфиопов – негусом Иоанном IV – и везет с собою наследницу эфиопского престола, что его сопровождают черные монахи с письмом своего правителя к царю Александру Александровичу. Получалось, что в истории Африки открывалась новая, русская, страница.

Прибыв в Киев, Николай Иванович (теперь его при встрече именовали только уважительно и весомо) немедленно предъявил общественности «племянницу негуса по имени Оганесс». Правда, люди наблюдательные говорили, будто «смуглянка вовсе не племянница негуса, а девица Аришка, находившаяся в услужении у Ашинова в Константинополе и оттуда им привезенная». Но им не верили. Восторженных зрителей не смущало даже то, что принцесса говорила по-русски и носила европейский костюм. А на празднование 900-летия Крещения Руси в 1888 году в Киев прибыла приглашенная Ашиновым делегация священников из Абиссинии. Темнокожие христиане огласили письмо настоятеля эфиопского монастыря в Иерусалиме архимандрита Георгия, адресованное митрополиту Киевскому Платону, в котором, в частности, говорилось: «Вся Абиссиния шлет братьям русским низкий поклон и давно желает быть в духовной и братской с ними связи».

Киев своими идеями эфиопской казачьей вольницы Николай Иванович заразил довольно быстро: на улице Владимирской, 43 организовался даже своеобразный штаб вторжения в Африку. Здесь собирались известные люди, сановники, профессора, финансисты. Внимательно слушали ашиновские речи и разрабатывали план экспедиции в Абиссинию. Да что там Киев! Ашинова добрым словом поминали уже и в Москве: редактор «Московских ведомостей» Катков возвестил, что «в каком-то царстве, не в нашем государстве, появилась рать, состоящая из вольных казаков, что Англия манит их к себе на службу, но казачий атаман Николай Иванович Ашинов, к счастью для нас, очень любит Россию, и он удерживает своих товарищей, чтобы они не шли служить никому, кроме нас, за что, конечно, им нужно дать жалованье». Катков сразу же почувствовал к этому атаману симпатию и доверие, рекомендовал России этим не манкировать, а воспользоваться названным кавалером, так как он может оказать службу в тех местах, где русским самим появляться неудобно.

«Московские ведомости» читали и в Петербурге. Там катковское заявление было встречено с удивлением и недоверием. Люди власть имущие говорили: «На кой нам прах еще нужна какая-то шайка бродячей сволочи!» А потом по старой русской привычке чесали в затылке и начинали сомневаться: «Да! черт возьми!.. Оно кажется… что-то того… Что-то нечисто пахнет, но ведь если подумать… Если вспомнить, кто был Ермак… Так и надо потерпеть…» – «Ну да, – возражал им их же трезвомыслящий внутренний голос, – но ведь Ермак государю «поклонился Сибирью», а этот чем же будет кланяться?» – «А вдруг у него уж что-то и есть!?» – неприлично вопили люди и превнимательно следили за похождениями Ашинова, который уже высадился на берегах Невы и вел себя в столице, как атаман в своей родной станице. Например, известен такой случай, что, когда в одном доме были вместе Николай Иванович и генерал Розенгейм, судьбе было угодно, чтобы генерал тут же внезапно умер. Он упал со стула прямо к ногам Ашинова, а тот вспрыгнул со своего места и, щелкнув покойника по носу, вскричал: «Эх ты! Нашел где умирать, дурашка!» И Петербург все это слушал и смотрел. И даже уже не удивлялся. Ашинов же напечатал и расклеил объявления, в которых приглашал лиц, искавших счастья и простора, присоединиться к нему и отправиться на новые места. Набралось около сотни семей. С таким людским багажом можно было и к царю на аудиенцию собираться.

Сугубо «духовная» миссия

Надо сказать, что официальная Россия была не прочь разжиться собственным сателлитом на африканском континенте. Московские и нижегородские купцы с удовольствием сбывали бы абиссинцам свои товары, а европейская часть страны была бы связана с Дальним Востоком через Суэцкий канал и Красное море. К тому же русские считали эфиопов братьями по вере, что тоже имело в то время немаловажное значение. Посему Ашинов был принят Александром III в Зимнем дворце, и император позволил Синоду направить в Абиссинию духовную миссию. По всей стране был объявлен сбор средств в пользу абиссинского духовенства и церквей. Особое рвение проявило московское купечество. Одно только пожертвованное им Евангелие в дорогой оправе стоило не менее 10 тысяч рублей. В дар эфиопским церквам предназначались также золотые ризы, драгоценные чаши, хоругви, кресты. В состав ашиновской миссии включили 40 монахов во главе с иеромонахом константинопольского Афонского подворья Паисием, который мыслился главой будущей филиальной православной церкви в колонии. Однако ж в одной из циркулярных депеш министр иностранных дел России Гирс отмечал: «Предприятие архимандрита Паисия есть совершенно частное… Императорское правительство воздержалось не только от участия в организации образованной им духовной миссии, но и от содействия оной, хотя, с другой стороны, оно не сочло себя и вправе ставить препоны духовному лицу». Император же явно испытывал опасения по поводу этой «духовной» миссии. Так, на заседании МИД России он отмечал: «Непременно надо скорее убрать этого скота Ашинова оттуда, и нежелательно его слишком поддерживать; он только компрометирует нас, и стыдно будет нам за его деятельность». Как в воду смотрел самодержец!

«Миссионеры» отплыли из Одессы 10 декабря 1888 года. Один из участников «миссии», Леонид Николаев, писал позже в своих мемуарах: «Я часто задумывался над вопросом: что собрало эту толпу? За исключением человек тридцати людей интеллигентных и отставных солдат, которые поступали более или менее сознательно и которыми руководили хорошие намерения, вся остальная масса состояла из людей без роду и без племени, не привязанных ни к родине, ни к месту, без всяких почти нравственных принципов, самых отчаянных авантюристов. Все они лелеяли мысль о легком обогащении и о том, что, придя в Африку, они найдут там чуть ли не кисельные берега с молочными реками». А в одной из русских газет было замечено: «В самом составе экспедиции зародыш ее будущей гибели: участники ее, привыкшие по прежней своей деятельности никому не подчиняться, ни перед чем не задумываться, при первой же неудаче перессорятся между собой, а, пожалуй, и перережутся». Но до междоусобных разборок дело не дошло.
 
Ашинов, вместо того чтобы идти вглубь страны к императору эфиопов, направился в свою «Новую Москву», и вновь заменил французский флаг на российский. Дальнейшие события развивались примерно так. «Недели через три, – свидетельствует Леонид Николаев, – явились три парохода и против Сагалло бросили якорь. Подъехал на шлюпке какой-то господин и потребовал убрать русский флаг, иначе с пароходов откроют бомбардировку. Ашинов предполагал, что его не могут считать за флибустьера, так как миссия отправилась с дозволения нашего правительства, и потому не снял немедленно флага. Едва посланец вернулся на пароход, как через 10 минут раздался выстрел; затем началась бомбардировка. Ашинов приказал выставить белый флаг, для чего была употреблена рубашка. При бомбардировке убито было 5 человек, в том числе три женщины, и одна из них беременная на последнем исходе. Ашинов был сильно ранен в ногу».

На другой день всех русских переселенцев рассадили на пароходы, Ашинова с его верной Софьей и архимандрита Паисия арестовали и отправили в Обок. Российское правительство мгновенно отреклось от непотребной «духовной миссии». Французскому послу, который прибыл в Зимний дворец, чтобы выразить сожаление по поводу гибели российских подданных, император Александр III цинично заявил: «Туда им всем и дорога!» Вернувшийся на Родину с клеймом государственного преступника, Ашинов был определен под надзор полиции. Арестанта поселили в Камышинском уезде Саратовской губернии. И вновь его неуемная натура не позволила сидеть сложа руки! Озорства ради Ашинов перебрался на один из волжских островов, объявил его своей территорией и со всех, кто приставал к берегу, взимал денежную пошлину. В конце концов, авантюрист бежал и оттуда. А вскоре из Лондона на имя царя пришла ашиновская депеша с предложением колонизации Африки. Резолюция императора на документе гласила: «Записки сумасшедшего!»

Геннадий Полетаев,
«Аэропорт»

Share.

Comments are closed.