Хирург-сварщик

0

Юрия Фурманова можно по праву назвать революционером в прикладной медицинской науке. Он отдал ей более сорока лет своей жизни и продолжает бороться и внедрять новые идеи и методики в жизнь, хотя сегодня это невероятно трудно. Талант ученого-инноватора в еще молодом тогда человеке сотруднике Института туберкулеза заметил Александр Шалимов.

Профессор Юрий Александрович Фурманов стал заведующим отделом экспериментальной хирургии и получил полный карт-бланш в работе. С 1986 г. он хозяйничает на двух этажах в научном корпусе Института Шалимова и, по сути, это — его родной дом. Как признает сам Фурманов, там он сделал в десятки раз больше ремонтов, чем в собственной квартире. Здесь разместились виварий, три операционных, лаборатории…

Легкие варят, как… яйцо

— Юрий Александрович, вас знают как автора и разработчика метода электросварки живых тканей в хирургии. Как осуществляется сварка?

— В 1990 году к нам обратились представители Института электросварки им. Е. О. Патона с предложением испытать сварку биологических тканей. Это теперь стало ясно, что во многих случаях при операциях сварить электротоком ткань гораздо проще, чем накладывать многочисленные швы. Но тогда все только начиналось. Были попытки сваривать ткани при помощи лазера, но пробы проходили локальные, на небольших участках. А что такое сварка живой ткани? По сути, это свертывание белка. Вот представьте себе сырое яйцо. Оно сначала всмятку варится, потом становится крутым. Так и этот метод. В лабораторных условиях мы начали сваривать ткани желудка, кишечника, пробовали то же с сосудами и нервами, но менее успешно. Провели тысячи экспериментов. В Институт Патона тогда приехали американцы. У них деньги были, и они думали, во что бы их вложить. Тогда по дешевке можно было купить как идеи, так и передовые технологии. Мы показали им эту методику и в течение многих лет работали на деньги дядюшки Сэма. Сейчас с помощью электросварки шьют ткани легких, печени и других органов. Это называется гипертермической хирургией, то есть хирургией с применением сверхвысоких температур. В 2004 году за свою работу получили Государственную премию, а сегодня уже более чем в 80 клиниках Украины используют электросварку.

— А сейчас чем занимаетесь?

— Термоструйным методом, похожим в чем-то на электросварку. Сегодня мы можем нагреть воздух в специальном аппарате до 100—200 градусов по Цельсию. Такие аппараты существуют, себестоимость их совсем невелика. Автор и разработчик этого метода — главный научный сотрудник Института Патона Василий Гвоздецкий. С помощью этого метода хирурги научились обрабатывать гнойные раны, останавливать кровотечения, убирать кишечные свищи (такие больные — настоящие мученики), коагулировать метастазы опухолей и многое другое. Поток горячего воздуха, который идет из специальной трубки, «шьет» или «варит» ткани не хуже электросварки.

Еще работаем над гипертермическим жидкостным методом обработки опухолей: обрабатываем их не воздухом, а струей воды, нагретой выше 100 градусов. Больная ткань быстро погибает, и это дешевле, чем криодеструкция (замораживание), например.

«Зачем разрабатывать новое?»

— Что мешает сегодня развиваться экспериментальной науке?

— Фундаментальная наука не может развиваться без вложенных в нее государством денег: это ведь работа всегда на перспективу, на будущее. А у нас все сейчас живут сиюминутным зарабатыванием. Изобретатель должен либо найти спонсора и фактически отдать все права на свою разработку, либо за все заплатить сам. Но перед нами, несмотря на эти трудности, стоит очень много задач: надо наладить производство приборов и убедить Министерство здравоохранения, что данное изобретение нужно медицине. К сожалению, на то, чтобы получить патент, уходят годы. Сотни согласований, походов по инстанциям, волокита — все это теперешние будни ученых-экспериментаторов. Но главное и самое болезненное в нынешней ситуации — то, что на все наши новшества нужны деньги. За любую подпись, документ сегодня изобретатели должны платить сами, а это нонсенс. Мы ведь этот новый прибор должны показать в Минздраве, обосновать его значимость для больных, а еще доказать, что мы не рогатку принесли стрелять по чиновникам. Ученые из-за этого теряют оптимизм, опускают руки, пропадает желание работать. В клинике ныне заработать гораздо проще, чем в науке. Нам очень нужны ученые, их мало. Что касается новых разработок, то я как-то услышал на одной из сессий ученого совета: «Да зачем нам новое разрабатывать? Давайте хотя бы старое вспомним, это дешевле выйдет».

— Почему выбрали профессию врача? Кем были ваши родители?

— Мой отец умер рано, когда мне было пять лет. Он был детским психиатром и очень много работал с детьми-беспризорниками. Я родом из Харькова. Там есть свои катакомбы — их не меньше, чем в Одессе. Отец находил в катакомбах сирот и буквально спасал их: многие из них болели туберкулезом. Папа тоже заразился и очень быстро сгорел.

Мама работала врачом-биохимиком, защитила докторскую диссертацию в Институте им. Палладина. Так что мое решение стать врачом, как видите, было вполне естественным.

Я с большой осторожностью называю себя учеником Николая Михайловича Амосова — боюсь обидеть его настоящих соратников, работавших с ним долгие годы в одной клинике, осваивавших первые аппараты искусственного кровообращения, вшивавших искусственные «амосовские» сердечные клапаны, работавших на мировом уровне кардиальной хирургии. А был я от этого в двух шагах — после отработки обязательной послеинститутской программы в Фастовском тубдиспансере пришел к Амосову (естественно, по рекомендации) устраиваться на вакантное место анестезиолога (все-таки близко к хирургии!). Но явился более ранний претендент, и Амосов от моих услуг отказался…

«Федоров был моим кумиром»

— Вы много лет пишете книги, стихи, публикуетесь. С чего началась ваша писательская карьера?

— Когда поступил в мединститут, у нас открылась литературная студия. Очень сильная по тем временам. Мы заканчивали вуз и все очень дружили: ваш покорный слуга, Юрий Щербак, Виталий Коротич. Мне плохо удавалось совмещать медицину и литературу: ведь я был сосредоточен на науке и книги писал уже после основной работы. А вот в восьмидесятые годы, после защиты диссертации, написал повесть о животных вивария. Это был замечательный период: мы ездили в Москву, где нас встречали как друзей. Потом вышла книга, уже в Киеве, — «Трансплантация». После того со мной в институте некоторые перестали здороваться — в героях книги узнали себя. Да и проблема эта в медицине сегодня тоже стоит очень остро.

После защиты докторской в моей творческой жизни назревал явный перерыв, и я засел за машинку, чтобы поделиться с миром впечатлениями о годах экспериментов на животных, своими болями об их содержании в наших многочисленных вивариях, о своем личном отношении к этой проблеме — не только животных, но и племени исследователей. Так появился очерк, названный в честь моих экспериментальных собачек: «Жук, Мохер и другие…» Материал получился большой, «Химия и жизнь» приняла его вполне благосклонно, и он был опубликован в двух номерах журнала…

Я вообще пишу только о том, что пережил, что понимаю, знаю. Мне не приходится придумывать сюжеты. Однажды в тубинституте, когда им руководил Николай Амосов, случилась трагедия: произошел пожар в барокамере, где заживо сгорели две девочки. И я сразу же написал повесть «Взрыв», поскольку был не просто свидетелем несчастья, но и принимал участие в спасении малышек. Моя новая книжка называется «Свой счет», очень надеюсь, что она не последняя. Хотя мне непонятно, почему члены Союза писателей Украины должны издавать книги за свои деньги.

— Время сегодня такое, коммерческое.

— Может быть, может быть…

— Вы дружили со Святославом Федоровым (известный офтальмолог-микрохирург, который первым в СССР применил искусственный хрусталик). Что для вас значил этот человек?

— Никогда не скрывал, что Федоров — не только мой друг, но и кумир. Он окрылял меня всю жизнь, и его смерть для меня — трагедия невероятная. Святослав был фаталистом, может, поэтому смерть его такая неожиданная. До сих пор точно не установлено, что же случилось с его вертолетом, как могла произойти та авария. Ведь то, что ее организовали, весьма вероятно. С его женой Ирэной мы общаемся до сих пор: созваниваемся, переписываемся. Я на похороны к Федорову не успел, а вот на годовщину смерти ездил в Москву. Там ему памятник открыли в Бескудниковском переулке. А у нас, на могиле Александра Шалимова (а он — величайший хирург), до сих пор нет памятника.

Шарик, Чита, Шишка и Бим

— Юрий Александрович, а как вы отдыхаете от работы?

— Не отдыхаю, а меняю род деятельности — для меня это и есть отдых. Летом мы с женой живем на даче, где держу четырех собак. Все беспородные: Шарик, Чита, Шишка и Бим. На зиму мы им утепляем будки, приезжаем каждый день покормить. Если нас вдруг нет, то их соседи подкармливают. Пятая, рыжий и преданный Масик, живет у нас дома. Зимой он очень тяжело заболел, и супруга уже собралась его хоронить, а пес вдруг начал скулить. Мы его тогда выходили.

— Как относитесь к политике? Не раздражает?

— Раздражает ужасно. Как и большинство нормальных и адекватных людей, не могу смотреть на то, что происходит в Верховной Раде, хотя за новостями слежу регулярно и голосовать пойду. В заключение хочу сказать, что, к сожалению, все меньше остается фанатиков в науке, а также людей, которые хотят бескорыстно служить медицине или делу вообще. О науке нужен серьезный разговор на государственном уровне. Времена очень изменились, но пессимистом я не стал.

Галина Лебединская,
«Новая»

Поделиться.

Комментарии закрыты