«Отец верил Сталину и недооценил Брежнева»

0

45 лет назад Пленум ЦК КПСС сместил Никиту Хрущева со всех постов. «Я человек, конечно, заинтересованный, – признается Рада Никитична, – но стараюсь быть объективной. И чем дальше уходит время, чем дольше мы барахтаемся, пытаясь установить демократию, построить капитализм, фигура моего отца вырастает для меня во все большую величину. А особенно – его доклад на ХХ съезде. Я считаю, это главное, что он сделал в жизни. Это был перелом не только для нас, людей, которые жили в то время, но и вообще перелом мирового значения. Считаю, что отец выполнил свой гражданский и человеческий долг, совершил подвиг».

«Хотел выселить людей из бараков, а потом построить дворцы»

– Вы общаетесь с простыми людьми. Что люди говорят, что думают о Хрущеве?

– Я сейчас живу очень замкнуто, редко где бываю. Но раньше… Я только пять лет назад ушла из редакции журнала «Наука и жизнь», где проработала всю жизнь. Сейчас там вахтер сидит и кодовый замок есть. А раньше любой человек с улицы мог войти. Но люди, которые плохо относятся к Никите Сергеевичу, ко мне не приходили. Приходили только те, которые относятся к нему хорошо. За брежневские годы многое забылось. А вот с наступлением перестройки, когда в прессе вновь появились статьи о ГУЛАГе, ко мне ну просто валом пошли люди – рассказать о своей судьбе, о судьбе своих близких. У меня было жуткое ощущение – что в Советском Союзе нет семьи, которой бы не коснулись репрессии.

Сейчас эта тема опять ушла в тень. Многое изменилось в жизни, выросли новые поколения, которые уже не могут прочувствовать всего трагизма того страшного времени. А есть уже и такие, что ставят репрессии под сомнение: «Да вы выдумываете! Ничего не было, а если и было, то, может быть, и правильно». Сейчас, конечно, можно философствовать, но тогда, когда репрессии касались тебя лично, близких тебе людей, было не до философии…

– «Сеял кукурузу на Северном полюсе» – как клеймо на Хрущеве…

– Никогда, конечно, Никита Сергеевич ни за каким полярным кругом не предлагал сеять кукурузу. Его часто критикуют люди, которые даже не знают, что он предлагал сеять и зачем. Честно говоря, я уже и не помню всего, что Никите Сергеевичу инкриминировалось: кукуруза, ботинок…

– Пятиэтажки – хрущобы так называемые.

– Ну это сейчас – хрущобы, а тогда они не могли инкриминироваться. Безусловно, все было пущено специально. Чтобы скомпрометировать. События ведь развивались по нарастающей – все началось задолго до 64-го. Где-то до 1960 года и ассортимент продуктов в магазинах расширялся, и те самые пятиэтажки люди с восторгом воспринимали. Это сейчас каждый хочет иметь, я даже не знаю что. А тогда… Я помню, моя приятельница, коллега по журналу, жила в центре Москвы в коммунальной квартире. И когда они с мужем получили крошечную квартирку – Господи, как они были счастливы! Сейчас как-то подзабылось, что люди выезжали не только из коммуналок – из подвалов, из бараков. И что колоссально: пятиэтажки строились по всему Союзу! Перед людьми впервые забрезжила надежда, что они могут получить отдельную квартиру.
Никита Сергеевич, конечно же, был романтик, человек увлекающийся, но в основе своей – очень прагматичный человек. Я хорошо помню, как по выходным вызывал своего помощника по строительству и они раскладывали бумаги, чертежи, что-то в столбик подсчитывали, определяли, почему пять этажей, почему еще что-то…

– Кстати, почему пять этажей?

– Этому было, как сейчас говорят, экономическое обоснование. Если пять этажей, значит, можно не устанавливать лифт, коммуникации дешевле обойдутся, потому что совсем другие мощности потребуются для подачи воды, и прочее, прочее. При этом отец говорил: «Сейчас мы выселим людей из подвалов, из бараков этих чудовищных! А за двадцать лет мы дворцы построим!»

– Когда человек так говорит, то он либо не сомневается, что будет у власти все эти двадцать лет, либо уверен, что преемники продолжат его дело.

– А он верил своим коллегам и в своих коллег. Вот о Брежневе был не очень высокого мнения как о политике. Считал его устроителем вечеров, приемов. Недооценил. Хотя знал его еще до войны – как секретаря одного из украинских обкомов.

«Заговорщики его боялись и ненавидели»

– Хрущева не просто отправили на пенсию, а посадили под домашний арест. Он был опасен для власти?

– Да нет, конечно. Его просто боялись. В 57-м году действия Молотова, Кагановича и других пленум осудил. Это была какая-никакая, а демократическая форма. Никита Сергеевич в демократию верил. А в 64-м был чистой воды заговор. Заговорщики боялись, что за Хрущевым пойдет армия, что против них повернут пушки, что он полетит в Киев… Это все глупости. Но у них хватило ума все-таки не арестовать Хрущева, а дать ему маленькую дачу. Это был «домашний арест», конечно. Я часто слышу от журналистов: вот, мол, Никита Сергеевич жил на даче, его навещали товарищи по Политбюро… Об этом не могло быть и речи! Его навещать боялись почти все.  Вот его переводчик, который потом был переводчиком у Брежнева, – Витя Суходрев – приехал к нему вскоре после отставки. Суходрева вызвал Громыко: «Ты что? Зачем тебе это нужно?» Ну а когда Никита Сергеевич немножко «уравновесился», приезжали писатели, артисты, какие-то инженеры – друзья моего брата Сергея. В общем, люди в какой-то степени независимые. А чтобы какие-то облеченные властью или политической карьерой обремененные – нет. Это невозможно было.

– Между 64-м и 71-м, годом ухода Никиты Сергеевича из жизни, семь лет. Почему его все это время продолжали держать в «дачном» заточении?

– Слишком большая ненависть к нему была у заговорщиков. И до сих пор, видите, продолжается. Я тоже иногда думаю: почему? Я однажды спросила у Александра Николаевича Яковлева: «С чего такое отношение?» И Брежнев вроде бы не плохой человек, получается, а Андропов вообще почти герой. «Неординарный человек был Хрущев, не вписывался в привычные рамки…» – ответил Александр Николаевич. Я знала Брежнева и думаю, что это была ревность и ненависть в общем-то мелкого человека. А моего отца можно называть вспыльчивым, малообразованным, но не мелким – он был личность, конечно. Брежнев, с моей точки зрения, был человек абсолютно беспринципный. И безыдейный. С очень ограниченным кругозором. Я даже не знаю, читал ли он когда-нибудь. Отец читал. И любил читать.

«Он и при Сталине пытался что-то сделать»

– Когда Никита Сергеевич отважился выступить на ХХ съезде партии с обличением культа личности Сталина, он, наверное, понимал, что нельзя жить по-старому. А четко ли он представлял себе перспективы?

– Когда о Хрущеве судят как по надгробному памятнику Эрнста Неизвестного (дескать, половина его дел – черная, половина – белая), это неправильно. Никита Сергеевич был человеком цельным. Теперь трудно представить, как непросто было жить при товарище Сталине и сохранить совесть. Это я тоже ему ставлю в заслугу. В том, что он был верным учеником Сталина, – никаких сомнений. Сталин поставил перед собой задачу уничтожить всех, кто ему равен (а может быть, и выше), и взрастить молодых. Из этих молодых и был Никита Сергеевич. У него до какого-то момента сомнений никаких не было в том, что все делается правильно. И естественно, он и малейшей критики не мог себе позволить. Но сомнения начали возникать довольно рано. Мне тут попалась очень важная для меня информация. Это было при Горбачеве. Человек, который работал в комиссии по реабилитации, показывает своему другу документ – опросный лист. Сталин ведь хитро делал – всех завязывал кровавой ниточкой. Опросный лист – надо ли арестовывать Бухарина? И там – «за», «за», «за»… И – против: Микоян, Хрущев и кто-то еще третий. Вот Молотов до самых последних дней придерживался той линии, что все было замечательно и надо было это делать дальше и еще круче.

Мы жили с Молотовыми в одном доме, на улице Грановского, и после пленума 57-го года, когда внутрипартийная оппозиция проиграла, Молотова чуть ли не сразу исключили из партии. Тогда Полина Семеновна Жемчужина, жена его, пришла к моей маме и сказала: «Ну, вы же понимаете, Нина Петровна, что невозможно исключить из партии Вячеслава Михайловича, он сам – почти партия. Я не верю тому, что про него говорят». Хотя ее саму чуть живую привезли из лагерей после того, как Сталин умер. Мама передала ее слова отцу. Отец сказал: «Я тебе принесу документ, суди сама». И принес список репрессированных крупных партийных деятелей, а к нему прилагается список жен репрессированных, и там предложения МГБ – сослать. А рукой Молотова написано: «Всех расстрелять!»

– Когда ваш отец засомневался в том, что все делается правильно?

– Сомнения отца, которые в какой-то момент возникли, были не просто сомнения, которые он держал в голове и которыми ни с кем не делился. Он пытался что-то сделать. Мне один человек из Киева рассказал такую историю:  во время войны, когда наши войска уже освобождали Украину и отец опять стал возглавлять украинское правительство, он написал в НКВД о том, что в 39-м году на Украине были арестованы такие-то деятели культуры: «Прошу вас проверить, живы ли они, пересмотреть дела, есть сомнения…» И некоторые были выпущены. Конечно, единицы. Большинство уже погибли.

Я сама думала, что он только к 56-му году решился. Ничего подобного. Он сразу после смерти Сталина созвал совещание прокуроров по этому вопросу и дал задание проверить и доложить, что происходит.

Потом, надо понимать, что хотя отец был очень большой начальник, член Политбюро с 1938 года, он в том же 38-м уехал из Москвы в Киев, а как только началась война, ушел на фронт. Он не сидел в Кремле, не входил в Комитет обороны и очень многого не знал. Конечно, он знал, что есть лагеря, что кого-то расстреливали. Но, как и большинство советских людей, до какого-то времени верил, что это делается во имя высшей цели, во имя справедливости.
Отец был в зале суда, когда судили Бухарина. А после говорил: «Мы верили!» Это сейчас кажется, что все всё понимали и что всё знала вся страна.

«Никогда не слышала, чтобы отец ругался матом»

– Никита Сергеевич обсуждал дома государственные дела?

– Конечно, что-то обсуждалось. Но редко, и вопросы были не секретные. Вот когда начались реабилитационные дела, когда отец приглашал домой членов комиссии, то все разговоры велись открыто. Но то, что он хочет выступить на ХХ съезде с секретным докладом, этого мы не знали. Тот же Александр Николаевич Яковлев, который тоже присутствовал на съезде, говорил, что и в ЦК-то никто ничего не знал. Недавно я наткнулась на один журнал, издававшийся ЦК в горбачевские времена, в котором впервые напечатан доклад Хрущева ХХ съезду партии. Там так: идет текст выступления, а затем «Бурные аплодисменты», текст и – «Аплодисменты». Не было никаких аплодисментов! Александр Николаевич говорил: «Мы сидели и боялись взглянуть на соседей, повернуть голову. В зале стояла мертвая тишина».

Ну а как обдумывалось решение об освоении целины, я была свидетелем. Никита Сергеевич был человек очень подвижный, и, для того чтобы быть в форме, он много ходил. Перед тем как ехать на работу, он на даче быстрым шагом проходил несколько километров. Иногда я ему составляла компанию. И я помню, как он сам для себя вслух проговаривал: вот, мол, с зерном ситуация в стране просто ужасная, стратегические продовольственные запасы на нуле, вкладывать деньги в Среднюю полосу, может, и хорошо, но отдачи надо ждать десятки лет, а тут – непаханые земли!

– А дела государственной важности отражались на семейных отношениях? Например, приходит Никита Сергеевич домой, взвинченный после какого-то совещания в ЦК…

– Такого не было – у отца была очень стойкая нервная система, он был очень сдержанным человеком. Он был человеком режима. Как только прекратилась заведенная Сталиным практика работы по ночам, Никита Сергеевич стал жить в своем режиме: в девять часов он на работе, в шесть вечера – домой. Он считал, что если ты не укладываешься в рабочее время, то доблести в этом нет.

Естественно, в семье случались ссоры, выяснение отношений, но не потому, что Никите Сергеевичу нужна была разрядка. Честно говорю. Сейчас настолько расхожим местом стало, что я уже готова сама поверить, что он бывал груб, кричал на людей. «Заходишь к нему в кабинет, – рассказывали его бывшие коллеги, – и не знаешь, выйдешь ли живой». И что он ругался матом, говорят. Мне кажется, человек не может, закрыв за собой дверь квартиры, стать совершенно другим. А я никогда не слышала, чтобы он ругался матом. Отец всегда со всеми был на «вы». Не то что Михаил Сергеевич. Тот со всеми на «ты». И мой муж тоже был со многими на «ты». «Это комсомольская привычка», – оправдывался. А у Никиты Сергеевича не было такой «комсомольской привычки». Может быть, потому, что он не был никогда комсомольцем. Я даже спросила его помощника Олега Александровича Трояновского: «Скажи мне, Олег, это правда про грубость?..» Олег был, конечно, большой дипломат, но тут он ответил прямо: «Да нет, конечно».

Как человек прошлой эпохи, я верю в добро, в человечность, в справедливость – во все то, что сейчас все-таки в дефиците, в то, чему мой отец со всеми отступлениями и со всеми ошибками, посвятил жизнь. Никита Сергеевич очень лаконично и хорошо сам сказал: пройдет время, положат на весы истории все мои дела, плохие и хорошие, и, я думаю, хорошие перевесят. Я тоже на это надеюсь.

Владимир Желтов,
«Невское время»

Поделиться.

Комментарии закрыты