Ролан Дюма: «Ельцина мы поселили в Версале – как короля»

0

Ролан Дюма – и журналист, и адвокат, и герой антигитлеровского Сопротивления, и многолетний глава Конституционного совета Франции, и министр по европейским делам, и министр внешних сношений, и, наконец, министр иностранных дел – эту последнюю должность Дюма занимал при трех премьер-министрах, в общей сложности пять лет.

«Дружба с Россией стала моим жизненным принципом»

– Господин Дюма, когда Россия впервые появилась в вашей жизни?

– Это было во время Второй мировой. Вся наша семья боролась с нацистами. Они расстреляли моего отца. Мне же удалось избежать тюрьмы и уйти в отряд партизан. С замиранием сердца мы перехватывали по радио скупые сведения о том, как русские громят гитлеровцев! Тогда я и решил выучить русский. И дружба с Россией стала для меня моим жизненным принципом. Я всегда старался проводить его и в политике.

– С кем из российских политиков ваши отношения были ближе всего?

– С Горбачевым. Вспомнилось, как Михаил приехал летом 1991 года в Лондон на встречу «большой семерки» в первый раз. Присутствовали президент Франсуа Миттеран и я, оба уже «прогорбачевцы». Чего нельзя было сказать о Буше-отце и о Джоне Мэйджоре (премьер-министр Великобритании). Они выслушали Миттерана, призывающего поддержать Горбачева, который в это время топтался где-то в кулуарах – его не допустили в святая святых, – и слово взял Джон Мэйджор: «Да, Горбачева надо поддержать, но стоит оставаться осторожными: необходимо предусмотреть нашу помощь и тем, кто придет к власти в Кремле после него». Нас такая позиция покоробила. Однако я понял наших союзников. У британцев было больше информации о том, что происходило в ту пору в Советском Союзе. Через время я увидел, какие схватки происходят у вас в парламенте, и кое-что начал понимать…

-Вашим коллегой в Москве был, кажется, Андрей Громыко?

– Когда я стал министром внешних сношений Франции, мой предшественник советовал мне обязательно направиться в Москву для встречи с Громыко. В марте 1985 года прилетаю во Внуково, у трапа меня встречает Громыко – в итальянской шляпе старого мафиозо и со всем своим ареопагом. Едва сойдя на землю, говорю по-русски: «Добрый день». Громыко удивленно обернулся к свите и сказал: «Он же говорит по-русски!» В этом прозвучал укор: мол, почему не предупредили? Там же, в аэропорту, сказал: «Только что скончался товарищ Черненко. Пока об этом не объявлено. Но мы ничего не меняем в нашей программе. Все остается, как запланировано…» Я ему тут же: «Вы позволите оповестить президента Миттерана?» Громыко: «Поступайте, как считаете необходимым».

Миттеран среагировал без удивления: «Скажите им, что на церемонии вы меня представляете. Раз вы уже на месте». И тут я узнаю, что главный ответственный за организацию похорон – Горбачев. Я сразу понял: вот новый генсек! Посылаю две телеграммы-шифровки Миттерану. Ответа нет. Тогда звоню президенту. В Париже глубокая ночь, Миттеран недоволен: «Что за срочность такая?" Объясняю. Настаиваю, что Горбачев способен изменить расстановку сил в мире. Нажимаю: «Вы должны приехать!» Миттеран упирается. Тем не менее, в Москву прилетел. Оказался единственным из лидеров ведущих стран Западной Европы. Вместо запланированных для беседы десяти минут они говорили почти час. Миттеран сказал извиняющимся тоном: «Вы правильно сделали, когда разбудили меня». И, взяв под руку, прошептал на ухо: «Теперь все в мире изменится. Я пригласил Горбачева приехать в Париж в этом году, и он согласился».

И взлеты, и провалы, и курьезы


– Это стало началом большой мужской дружбы.

– По моим приблизительным подсчетам, Миттеран и Горбачев встречались раз семнадцать. Но запомнился первый приезд Горбачевых во Францию на саммит в октябре 1985 года.

Проблемы начались еще до их прилета. Головную боль причинили мастодонты-ЗИЛы, завезенные из Москвы: кремлевскому лидеру категорически запрещено ездить на западных автомобилях. По советским правилам безопасности водитель генсекретаря должен был загодя изучить маршрут. ЗИЛ проехался по Парижу и завернул в Елисейский дворец. Под аркой, где машины въезжают во двор резиденции, застыл. Вытолкать машину невозможно, она же бронированная, как танк. Вызвали специалистов из гаража президента Франции. Почесали головы, и тут кому-то пришло в голову проверить, а есть ли в баке бензин. Обнаружилось, что нет! Но залить горючее французам не удалось. ЗИЛ питался бензином, который во Франции не выпускали с начала века… Спас положение специальный советский самолет. Из ГДР, из воинской части, привезли канистры с горючим.

– Как говорят итальянцы: «Если это и неправда, то придумано хорошо».

– Рассказывали… А вот под историей о вертолете я готов подписаться лично. По сценарию мы решили встретить Горбачевых в Орли и отправить их на вертолете к эспланаде Инвалидов. Все впечатляюще быстро, плюс панорамный вид Парижа с высоты птичьего полета. Но по правилам советской безопасности генсек на вертолете передвигаться не может. Возникшую напряженность погасил сам Горбачев, сведя все в шутку.

Главным вопросом тогда было разоружение, ослабление международной напряженности. Мы проводили пресс-конференцию, и я пробросил, обращаясь к нему: «Вы говорите так, словно завтра Советский Союз готов вступить в НАТО». А он мне в ответ: «Почему бы и нет?» Подобные заявления кремлевского лидера тогда были шоком для нас. Миттеран, пораженный готовностью собеседника подвергнуть критике все механизмы советской системы, сказал: «У этого человека огромные планы, но отдает ли он себе отчет в непредсказуемых последствиях, которые может вызвать попытка их осуществить?» К сожалению, дальнейший ход событий неоднократно подтверждал справедливость опасений президента Франции.

– Неужто все было так безоблачно в отношениях Миттерана и Горбачева?

– Все было – и взлеты, и провалы. Горбачев опасался, что европейцы воспользуются им в своих интересах. А Миттеран обижался, когда Горбачев тесно общался с американцами. Для Франции словно повторяется Ялтинская конференция сорок пятого года, определившая без участия Парижа основы мирового обустройства. Ужасное унижение! Миттеран сказал: «Европа не имеет права более оставаться в стороне от глобальной политической игры. Организуйте мне срочно встречу с Горбачевым». Но была традиция – в один год Миттеран едет в Москву, в другой – советский лидер в Париж. Приближалась очередь Горбачева, а тот отказывается. Говорит: «Не могу покинуть Москву. Обстановка у нас такая…» Тем более надо встречаться, чтобы понять происходящее в России. Рассказываю Миттерану, а он мне: «Я тоже не могу летать в Москву два года подряд. Меня не поймут. Найдите возможность, чтобы мы встретились где-то посередине между Москвой и Парижем». И тогда мне пришло в голову: Киев! Встреча в столице Украины в декабре 1989 года стала важной. Мы узнали о переговорах с американцами по военным вопросам на Мальте, обсудили возможность развития событий в Германии. С одной стороны, Миттеран был очень озабочен перспективой объединения Германии. И ни в коем случае не хотел ослабления Горбачева. Позиция Горби в отношении Германии была не понятна, да и он сам вряд ли был в состоянии ее четко сформулировать. Но заверил: что бы ни происходило вокруг Берлинской стены, советская армия реагировать не будет.

– Говорят, что Миттеран предлагал Горбачеву поддержать руководство ГДР, но советский лидер не пошел на это.

– Сам Миттеран это сделал. Оппозиция начала упрекать нас, узнав о поездке: «Вы поддерживаете отживший свое режим!» Но мы подписали несколько протоколов о сотрудничестве между Францией и ГДР. Знаете, что больше всего поразило тогда в ГДР? Что советским солдатам строго запретили выходить за территорию военных баз по одному, только большими группами. Быстро выяснилось, что мы совершили дипломатический просчет. Не мы одни. До нас Восточный Берлин посетил госсекретарь США Джеймс Бейкер.

Настоящие революции не имеют границ

– «Одна сплошная ошибка» – скажут потом о французской дипломатии той поры. Не обидно ли, что не мудрой была и реакция Миттерана на августовский путч в Москве в 1991 году?

– Миттеран руководствовался всегда глобальными интересами Франции, ее перспективами. Эта «дальнозоркость» приводила порой к «близорукости». Путч 1991 года был очень сложным для нашего понимания. Юрий Дубинин, посол СССР во Франции, попросил, чтобы провели его ко мне через черный ход. Сказал, что у него послание от вице-президента СССР Геннадия Янаева – лично Франсуа Миттерану. Вечером того же дня Миттеран должен был участвовать в телепередаче «7/7», посвященной анализу международных событий. И в ходе передачи вдруг заявляет: «Я получил сегодня телеграмму от руководителей ГКЧП. Они подтверждают, что будут проводить на международной арене прежнюю политику СССР». И добавил, что обратился к новым советским лидерам с просьбой не подвергать опасности жизнь Горбачева и его семьи…

Ужас! Как только передача завершилась, я кинулся к Миттерану: «Зачем вы обнародовали эту бумагу?» Президент ответил: «В этой непонятной ситуации я должен был гарантировать и защитить интересы Франции». Ну что тут скажешь?.. К счастью, мне удалось сделать эту ситуацию менее щекотливой по отношению к Горбачеву. Тем более что я увидел Янаева и компанию на пресс-конференции, понял, что дела идут в Москве не так, как хотелось бы заговорщикам. Нам удалось внедрить в команду Руцкого, полетевшую освобождать Горбачева, дипломата в Москве. Француз подошел в Форосе к Горбачеву и сказал: «Меня прислал Ролан Дюма!» Позднее Горбачев признался мне: «Когда самолет прилетел, я сразу успокоился, увидав среди людей с автоматами твоего человека».

Выходит, что власти в Париже имели смутное представление о положении в Москве…


– Это не так. Посол информировал о напряженности в советском обществе. Эдуард Шеварднадзе, с которым нас связывали близкие отношения, предупредил меня о назревающем путче и многое прояснил мне в специфике советской экономики: «Главное – видимость действия». Когда в декабре 1990-го он неожиданно ушел в отставку, я специально прилетел в Москву, задал вопрос: почему он ушел? Эдуард сказал: «Мы полным ходом идем к путчу». Для меня это было сенсацией: «Кто его готовит? Военные? КГБ?..» – «Нет. Заговор созрел внутри самой партии». Я тут же доложил обо всем президенту. Казалось бы, ясно… И все равно в критический момент Миттеран сделал по-своему.

– Почему в окружении Миттерана к Ельцину было всегда холодное отношение?


– В первый раз Борис Ельцин приехал во Францию, его просто воспринимали как соперника Горбачева в борьбе за власть. Отсюда и удивительная холодность французских властей. Доходило до крайностей. В Европарламенте депутат-социалист Жан-Пьер Кот откровенно нахамил российскому лидеру, назвав его «демагогом», «популистом» и «безответственным человеком». Ельцин попытался возразить, евродепутат указал ему на дверь: пусть уходит, если «не желает выслушивать неприятные для себя вещи». И никто наглеца не остановил…

Я же всегда придерживался позиции, что мы не имеем права вмешиваться во внутренние дела России. Жак Ширак, лидер оппозиции и тогдашний мэр Парижа, Миттерана переиграл – потому что тепло принял Ельцина… Когда Ельцин полностью взял на себя власть в России, мы поспешили пригласить его во Францию. Я решил сделать так, чтобы ему у нас сразу понравилось. Предложил Миттерану: «Давайте поселим Ельцина в Версале. Как короля!» Так и сделали. В феврале 1992 года он приехал в роскошные покои и спросил, а жил ли здесь Горбачев. Наш сотрудник ответил, не моргнув глазом: «Нет, только вы…» После этого между мной и Ельциным установились добрые отношения. Но Миттеран его органически не принимал.

На приеме в Москве меня посадили рядом с Ельциным по левую руку, а Миттерана – по правую, официант все время подливал президенту России в бокал прозрачный напиток, мало похожий по запаху на воду. Миттеран заметил это и глаза его округлились…

– Были ли сюрпризом соглашения в Беловежской пуще, поставившие крест на Советском Союзе?

– Мы ожидали такого развития событий, наши службы предупреждали об этом. Но быстрота распада СССР застала нас врасплох. После того, как возникла структура под названием СНГ, у меня состоялась череда встреч с представителями бывших советских республик. Один из них – по-моему, азербайджанец – решительно сказал: «Горбачев желает сохранить центральную власть, а нас не устраивает рука Москвы». И я раз и навсегда понял: на пространстве, называвшемся раньше Советским Союзом, все будет продолжать рваться и впредь. Революции, если они настоящие, не имеют границ. Они способны снести и переломать все – в этом и состоит их опасность.

Кирилл Привалов,
«Итоги»

Поделиться.

Комментарии закрыты