Савва Морозов: сокрушитель устоев

0

Судьба дала ему все – богатство, удачу, славу, но ему это все было глубоко безразлично. Владелец Никольской ситцевой мануфактуры, фабрикант-миллионщик Савва Морозов презирал людей своего круга и высмеивал цели, во имя которых жили, трудились и умирали его предки. Широкой натуре этого богатыря было тесно и под низкими сводами патриархального терема, и под лепниной дворцов, в которых заседали хозяева той жизни, которая была ему не нужна – и все потому, что Савва Тимофеевич отчаянно желал странного. Эта страсть, привнесенная откуда-то издалека, не из этого мира, его и погубила…

Чужой среди своих

Савва Морозов, представитель третьего поколения купеческой династии, получил свое имя в честь деда – Саввы сына Васильева, крепостного крестьянина, основавшего семейное предприятие прямо среди лесов Владимирской губернии. В семье с трепетом рассказывали, как он ходил пешком в Москву продавать шелка и ситцы за сотню верст от родного села. Так будто бы и наторговал себе на ткацкий станок и вольную грамоту на фамилию Морозов. А как было на самом деле – никто не знает. Может, клад нашел; может, в чащобе гонца казенного пристукнул… Первоначальное накопление капитала – во все века вещь смутная.

Скромное предприятие Саввы-первого разрослось благодаря пожару в Белокаменной в 1812 году. Стихия разметала все конкурирующие фирмы, и Морозов, не будь дурак, поймал выгодный тариф на хлопчатобумажную ткань и вышел в купцы первой гильдии, создав Никольскую ситцевую мануфактуру – первый в истории России картель, объединивший четыре фабрики.

Старший сын Тимофей Морозов в полной мере унаследовал отцовскую хватку и преобразовал семейное предприятие в промышленную фабрику нового типа, управляемую по принципу вертикальной интеграции. Дабы не зависеть от поставщиков хлопчатобумажного сырья, Тимофей Саввич скупил обширные земли в Средней Азии. Злые языки уверяли, что супруга его Мария Федоровна прижила старшего сына Саввушку от какого-то горячего джигита, пока муж пропадал в цехах: уж очень походил на калмыка ее первенец, рожденный 15 февраля 1862 г. То ли дело – младшие: все белокожие да русоволосые.

Слухи, конечно же, распространяли завистники. В старообрядческой семье Морозовых свято блюли дедовский уклад и, разумеется, не потерпели бы блуда. Традиции, от которых уже откровенно веяло анахронизмом, не менялись даже после переезда в Москву, в роскошный особняк в Большом Трехсвятительском переулке. Танцы, музыка и газеты находились под запретом; электричество почиталось бесовской силой, а баню топили всего раз в неделю, ибо грешно проявлять лишнюю заботу о бренном теле. При этом свежая сорочка всегда доставалась маменькиному любимцу Сергею, а Савва донашивал за ним белье.

Собственно, дело и не в том, что старший сын был обделен вниманием. Потрепанные вещи – совсем не то, что могло выбить Савву из колеи. Позже, уже ворочая миллионными делами, он будет шокировать Горького заплатами на ботинках. Проблема заключалась в другом: характер юноши не вписывался ни в какой уклад, кроме своего собственного, а отец и мать требовали беспрекословного послушания: «Суть ли ты чада, накажи я, и преклони от юности выю их» (Сир. 7, 25). В Савве же с самого раннего возраста ощущалась сила характера и чувство собственного достоинства. Он категорически отказывался зубрить непонятные псалтири, не мог выстоять занудную службу в моленной, не желал петь в хоре и целовать батюшке руку: «Волосатая она, противная!»

Родители пытались «выбить спесь» из мальчика, но Савва лишь ожесточился еще больше: как ни тяжела была розга, ему ни разу не случилось даже заплакать, не говоря уже о том, чтобы попросить прощения. Возможно, именно в те дни в нем зародился дух противоречия, толкающий к разрушению уклада, которому он был обязан своим возвышением – личности такого масштаба трудно вписаться в рамки корпоративно-клановых структур.

«Эх, Саввушка, сломаешь ты себе шею!»

Тимофей Саввич полагал, что науки и искусства совершенно ни к чему – смущают умы, уводят от дел и вводят во грех. Однако ветер перемен проникал даже за наглухо запертые ставни особняка Морозовых. У всех детей были гувернантки, сыновья учились в гимназии, а Савву, как самого способного, отправили сначала в Московский университет, а затем и в Кембридж, откуда молодой человек вывез передовые технологии текстильного производства. Благодаря Савве Морозову в России появился первый завод красителей.

Принимать дела наследнику миллионов пришлось внезапно. Знаменитая стачка 1885 г. на Никольской мануфактуре в мгновение ока обрушила миниатюрное государство Тимофея Саввича. Старый купец недоумевал, отчего газеты дали ему кличку Кровосос. Беспощадная эксплуатация рабочих, детский труд, мизерные расценки, жесткая система штрафов, антисанитария в заводских казармах – так Бог от сотворения времен повелел кому-то властвовать, а кому-то терпеть. Пресса кричит о гуманизме? Так милосердием ведает Мария Федоровна – при ней полный двор приживалок. Старик не понимал, что рабочим нужны гражданские права, а не милостыня…

Чудовищный всплеск народной ненависти во время судебного заседания по стачечному делу оказался для Тимофея Саввича полной неожиданностью. Им овладела смертная тоска, и в скором времени он переписал имущество на супругу, а Савву назначил главным директором. Поразительно, но самый богатый человек в России не был в воле распоряжаться своими миллионами! Подчиненное положение довлело над Морозовым, как проклятие, хотя он всегда делал все по-своему. Но как же тяжело давался каждый шаг вперед!

Все прогрессивные нововведения – повышение расценок, отмена штрафов, техническое перевооружение, строительство новых казарм, без которых мануфактура просто-напросто встала бы, неизменно сопровождались воплями маменьки и ворчанием отца. «Он топал на меня ногами и ругал социалистом, — рассказывал позже Савва Морозов. — А в добрые минуты, совсем уж старенький, гладит меня, бывало, по голове и приговаривает: «Эх, Саввушка, сломаешь ты себе шею!» Старому купечеству, привыкшему безраздельно повелевать над рабочими, как некогда над дедами и прадедами властвовали помещики, было невдомек, что рубль привязывает к станку крепче цепей…

Привыкнув плыть против течения, Савва Морозов умел подчинять себе людей и обстоятельства. «Если кто станет на моей дороге, перейду и не сморгну», – говорил фабрикант. Увы, иногда привычка ввязываться в состязание ради самого состязания  обходилась дорого. Из спортивного интереса, а то и просто назло маменьке, Морозов увел у двоюродного брата жену, всколыхнув немало мутных вод, а игра-то и не стоила свеч.

Не прошло и года, как Морозов понял, что они с Зинаидой – чужие друг другу люди. Несмотря на рождение четверых детей, супруги почти не общались. Да и о чем они могли говорить друг с другом? Зинаиду тянуло в высший свет, а Савва успел в нем разочароваться. Среди сливок общества, да чего там, в августейшем доме царила все та же пошлость, что и в старосветском купеческом мирке, с той разницей, что пошляк рядился в сиятельный мундир и требовал безоговорочного почитания. Величайшие из умов утопали в трясине раболепия. На одной из конференций по химии Морозов осадил самого Менделеева, выдвинувшего в качестве аргумента всестороннее одобрение его взглядов со стороны императора. «Выводы ученого, подкрепляемые именем царя, не только теряют свою убедительность, но и вообще компрометируют науку», – заявил фабрикант. Зал негодующе зашумел. «Очень много ты, Савва, требуешь от людей, они от тебя меньше хотят. Не мешал бы ты им жить», – по-отечески посоветовал Морозову нижегородский промышленник Николай Бугров. «Если бы им не мешать, они бы до сих пор на четырех лапах ходили», – отрезал Савва Тимофеевич.

Такому человеку бы не балансы сводить, а судьбы мира вершить! Поначалу Морозов склонялся к идеалам конституционной монархии, однако разочаровался и в них, наслушавшись болтовни кадетских «вождей», напоминавшей скорее приступы коллективного нарциссизма, чем борьбу за реформы. «Политиканствующий купец нарождается у нас, — говорил фабрикант. — Не спеша и не очень умело он ворочает рычагами своих миллионов и ждет, что изгнившая власть Романовых свалится в руки… Когда у нас вспыхнет революция, буржуазия не найдет в себе сил для сопротивления, и ее сметут, как мусор». Слова его оказались пророческими…

По мнению философа и публициста Марка Алданова, у Морозова возникло желание субсидировать большевиков лишь потому, что ему «опротивели люди вообще, и люди его круга в частности». Фабриканта ничуть не смущало то обстоятельство, что сметет и его самого – мера, по которой предстояло расплачиваться за успех, обесценивала блага, добытые ценой унижения. Обычному купцу и в голову не пришло бы возмущаться коррупцией («Не подмажешь – не поедешь!»), а Савву вымогательство должностных лиц приводило в ярость. В кругу друзей он часто рассказывал историю о том, как однажды ради нужной печати приобрел у жены столоначальника корову, которая стоила как целое стадо – и смеялся страшным смехом… А коммунизм на тот момент обладал единственной реальной преображающей силой. Однако, как говорят французы, везде нужно искать женщину…

«Отношения, ради которых ломают жизнь»

Супруги Морозовы заключили своего рода контракт: муж финансирует светские амбиции Зинаиды, а она не мешает ему развлекаться на стороне. Специально для раутов госпожи Морозовой был приобретен особняк на Спиридоновке, ставший одной из главных достопримечательностей Москвы конца XIX века: в нем удивительным образом сочетаются черты модерна, готики и мавританского стиля. В скором времени Зинаида стала принимать там молодого офицера генштаба А. Рейнбота, за которого, овдовев, выйдет замуж.

Савва Тимофеевич не интересовался похождениями жены. Им овладела новая страсть – театр. Попав на спектакль «Царь Федор Иванович», фабрикант пережил момент истины и взял на себя финансирование труппы своего старого университетского приятеля Константина Станиславского, из которой позже вырос МХАТ. А на подмостках его уже поджидала роковая женщина – актриса Мария Андреева, по мнению литературоведа А. Баркова, ставшая прототипом булгаковской Маргариты.
 
В ее объятиях Морозов наконец-то нашел все то, чего так не хватало ему в женщинах – дерзость ума. Ее мир был беспредельно далек от того, что владело помыслами других дам – дома, балов, сплетен… Да, пожалуй, и театр не мог ее удовлетворить. Мария была убежденной большевичкой и сразу смекнула, какую пользу могут принести революции капиталы Морозова. В сущности, она вертела любовником, как хотела: ради одного ее благосклонного взгляда Морозов был готов хоть перевозить нелегальные шрифты, хоть укрывать беглых большевиков, хоть распространять марксистскую литературу на собственных заводах. А когда из-за конфликта с Ольгой Книппер Мария покинула МХАТ, фабрикант даже обещал построить для нее новый театр! Но она любила другого – пролетарского писателя Максима Горького, и Морозов узнал об этом последним… Даже Станиславский, записной ловелас и дамский угодник, с возмущением писал Марии: «Это те отношения, ради которых ломают жизнь, приносят себя в жертву… Но знаете ли, до какого святотатства вы доходите?.. Я люблю ваши ум и взгляды и совсем не люблю вас актеркой в жизни».

Боль неразделенной любви навалилась на Морозова могильным камнем. Он остался совершенно один. Со светом фабрикант порвал сам, а идейная интеллигенция, в которую он поначалу так верил, сама оказалась полна сословных предрассудков, не желая видеть в нем не то что единомышленника, а даже просто равного. В устах Горького даже комплимент приобретает отчетливо снисходительные нотки: «Когда я вижу Морозова за кулисами театра, в пыли и трепете за успех пьесы — я ему готов простить все его фабрики… ибо он бескорыстно любит искусство, что я почти осязаю в его мужицкой, купеческой, стяжательной душе».

Пронырливая маменька живо сообразила, как обернуть себе на пользу душевный кризис нелюбимого сына. После событий 1905 г. Савва Тимофеевич намеревался нанести превентивный удар по зреющему социальному взрыву, введя рабочих мануфактуры в долю прибыли. Спустя 30 лет так поступит Генри Форд, лишив левых в США социальной базы. Но жадная старуха, не видевшая дальше собственного носа, предпочла спасать крохи с тем, чтобы ее дети потеряли все. Консилиум, созванный ею в апреле 1905 г., обнаружил у Саввы Морозова признаки помутнения рассудка и порекомендовал лечение за границей. Только того и надо было старой купчихе, чтобы издать указ об отстранении сына от дел. А месяц спустя фабриканта обнаружили в номере престижного каннского курорта мертвым с простреленной грудью…

Савва Морозов не умел проигрывать. Не умел он и обманывать самого себя, продолжая жить жизнью, в которой не видел смысла. «Я не человек, я — фирма. Меня надо преподавать в университете по кафедре политической экономии», – признался магнат незадолго до самоубийства.

Подготовила Анабель Ли
по материалам книги А. И. Федорец «Савва Морозов»

Share.

Comments are closed.