Уильям Фолкнер: голос ностальгии

0

Гражданская война между Севером и Югом сбросила джентльменов Нового Света за борт корабля современности, но вдохновенное перо Уильяма Фолкнера взрастило на осколках воспоминаний яркий и красочный художественный мир вымышленного округа Йокнопатофа, в котором, вопреки всему, жила надежда на возрождение рая, поруганного алчностью.

Юный джентльмен и неверная леди

Трудно поверить, что Уильям Фолкнер – беспредельщик, выпивоха и красное пугало американской прозы – потомственный аристократ и джентльмен по праву рождения. В годы Гражданской войны прадед писателя сражался с янки, наводя на лавочников ужас лихой отвагой и полным презрением к смерти, а на досуге сочинял роман «Белая роза Мемфиса». Позже правнук, унаследовавший его дерзость и талант, увековечит память великого предка в романе «Сарторис», с которого начинается сага о Йокнопатофе.

Между тем сыновья и внуки героического полковника лихорадочно выдавливали из себя остатки аристократизма, ввязываясь в погоню за наживой, хлынувшей с Севера: дед Фолкнера основал банк, а отец пытался заниматься коммерцией, но прогорел и затворился в усадьбе Нью-Олбани вблизи захолустного городишки с громким названием Оксфорд, довольствуясь местом мелкого чиновника. Где уж благовоспитанному юноше из хорошего дома тягаться с уличной шпаной, с молоком матери впитавшей умение работать локтями!

Старший сын Уильям, появившийся на свет 25 сентября 1897 г., тоже рос застенчивым и впечатлительным, но при всем том в нем чувствовалась скрытая сила и несгибаемая воля. Трое младших братьев слушались Билла с первого слова, а среди соседских мальчишек он был заводилой, поддерживая свой авторитет не кулаками, а врожденным чувством справедливости и мощью гордого, независимого, но неизменно благородного духа. Билл с ходу пресекал в товарищах инстинкт травли. С его подачи ватага взяла под опеку мальчика, больного тяжелой формой эпилепсии. Казалось, дружба побеждает болезнь, но, как на беду, в Оксфорд приехал какой-то воротила, вздорный и ограниченный нувориш. Его сынки вовсю тянули за отцом, взяв привычку потешаться над больным ребенком. В конце концов они так раздразнили мальчика, что тот неожиданно выскочил за ворота и набросился на обидчиков, не подозревавших, что калитка открыта. Зареванные «герои» бросились с жалобами к папаше, а тот подал в суд на родителей эпилептика – не упускать же чудной возможности вытребовать компенсацию и разжиться легкими деньгами! Позже приятели Билла задали сынкам янки хорошую трепку, но больше не смогли ничем помочь разрушенной семье – суд постановил отправить ребенка в дом призрения. Так состоялось первое знакомство писателя со «сноупсизмом».

Вскоре юного Билла ждало новое потрясение – по соседству поселилась чета Олдэмов с красавицей–дочерью, наповал сразившей будущего писателя. Эстелла была ровесницей Билла, но уже держалась настоящей леди, а ее кавалер еще гонял по крышам голубей. «Билл из кожи лез, чтобы привлечь ее внимание. Он старался быть самым заметным, самым отважным. Но чем больше он старался, тем быстрее делался грязным, потным, лохматым и… неинтересным в глазах Эстеллы», – вспоминает младший брат Фолкнера Джон. Из-за мук неразделенной любви Билл забросил учебу, осунулся, похудел и начал сильно сутулиться. Опасаясь искривления позвоночника, родители втиснули его в корсет. Со свинцовым грузом на спине носиться сломя голову по долине Миссисипи больше не получалось, и Билл, резко отрешенный от привычных мальчишеских игр, как-то разом повзрослел, остепенился и подтянулся. Заинтересованный взгляд Эстеллы завершил превращение гадкого утенка в прекрасного лебедя. Элегантный, подтянутый и начитанный молодой человек в безупречной визитке стал ее лучшим другом, а когда Уильям сообщил любимой, что поступает на службу в банк к деду, чтобы поскорее встать на ноги, девушка впервые разрешила ему себя поцеловать. Окрыленный Билл мечтал о роскошной свадьбе и даже приобрел фрак на зависть всем здешним франтам, которые шутливо прозвали юношу «граф не в счет». Но трепетное предвкушение счастья рухнуло в один момент – неожиданно для всех Эстелла вышла замуж за другого и укатила в Китай.

В стиле панк

Когда началась Первая мировая война, Уильям попытался завербоваться в армию, мечтая героически погибнуть под градом пуль или, на худой конец, броситься под первый подвернувшийся танк – все, что угодно, лишь бы заглушить ноющую боль разлуки. Однако призывная комиссия забраковала Фолкнера из-за недостаточного роста, и тогда он подался в летную школу ВВС Канады – кто-то вовремя подсказал ему, что для пилота комплекция – не главное.

Уильям оказался способным курсантом. Скоро ему доверили «Камел» – самую капризную машину, которой другие летчики боялись как огня. В полку Фолкнера любили – как и в детстве, он подкупал ребят упорством в отстаивании правды. А когда Уильям ночью выбросил в окно казармы спящего сержанта, изводившего курсантов грубыми придирками, ему стали прощать все – и неистребимое щегольство, и приступы меланхолии, и страсть к выпивке.

Постепенно небо вернуло молодому человеку радость жизни: ежедневно сталкиваясь со смертельным риском, Уильям заново переживал хрупкую и неповторимую красоту мира, наслаждаясь каждой секундой рискованного виража или вольного падения мертвой петли с тем, чтобы в самый последний момент торжествующе взмыть ввысь. Товарищи принимали лихачество за храбрость и аплодировали пилоту, но сам Фолкнер никогда не мнил себя рыцарем без страха и упрека. «Бояться – значит знать, что живешь, а делать то, чего боишься, – это и есть жить», – говаривал писатель.

Боевых вылетов Уильям так и не дождался, так как летное свидетельство выдали всего за несколько дней до конца войны, но любовь к авиации прошла через всю жизнь писателя. Позже, прославившись и разбогатев, Фолкнер приобрел спортивный самолет. Но отблеск несчастных судеб героев пал и на самого писателя – через несколько лет младший брат Фолкнера разбился на этой машине, а писатель всю жизнь корил себя за его гибель: кто, как не он, подавал юноше недостойный пример пьянства за штурвалом?

Привычка балансировать на грани прочно укоренилась и в творческой манере Фолкнера: писатель безжалостно швыряет героев в жерло трагедии, отстраненно наблюдая за инстинктивным стремлением выжить любой ценой – съежившись, унизившись, исподтишка подтолкнув в спину сильного и разорвав на клочья слабого. И чем жестче, чем страшнее рамки, в которые загоняет человека общество, одержимое наживой, тем отчетливее проступает натура, растерявшая все наносное в экзистенциальных бурях и в азарте конкурентной борьбы. Критики и отцы нации не раз пеняли романисту за чернуху, на что он неизменно отвечал: «А что вы хотите? Человек – это выродившаяся обезьяна!»

Впрочем, при ближайшем рассмотрении мизантропия Фолкнера – не что иное, как эпатаж разбитного, но широкого душой человека. Чем яростнее топчет Фолкнер все прекраснодушные иллюзии, тем ярче над житейской грязью сияет божественная искра! Фолкнер знал: требуется нечто экстраординарное, чтобы пробудить сострадание, любовь и стремление к преобразованию унылой действительности в заскорузлых душах дельцов и филистеров. «Человек наделен ужасающей ответственностью. Его трагедия заключается в невозможности – или, по крайней мере, в чрезвычайной сложности – установления подлинных контактов с другими людьми, – признался Фолкнер в интервью, вторя идеям Эриха Фромма о всеобщем отчуждении в обществе капитала и конкуренции. – Даже один взгляд на зло разлагает. Нужно, еще не видя зла, быть готовым дать ему отпор, нужно сказать «Нет!», даже не зная, что это такое», – говорил писатель, не отказывавший себе в удовольствии поддразнить обывателей. Коронным номером Фолкнера был парадный въезд верхом на лошади в методистскую церковь: как и большинство южан, писатель терпеть не мог затхлого протестантского благочестия, насквозь пропитанного скупостью и ханжеством. Местный священник не оставался в долгу: стоило Фолкнеру устроиться на работу, как святой отец вприпрыжку мчался к боссу и самозабвенно наушничал. Его стараниями юношу не хотели брать даже грузчиком в порт, но, к счастью, вовремя подвернулась государственная программа поддержки ветеранов, предоставлявшая льготные места в высших учебных заведениях, и Фолкнер, несмотря на свой жалкий аттестат, поступил в университет и начал изучать французскую литературу, параллельно переживая увлечение поэзией. В 1924 г. юноше удалось издать за свой счет сборник стихотворений «Мраморный фавн», весь тираж которого умещался на чердаке приятеля. По иронии судьбы, дом сгорел вместе со всеми нераспроданными экземплярами, а безвестная брошюра разом превратилась в раритет, за который поклонники Фолкнера готовы платить тысячи долларов.

Стоицизм по-американски

Познав вкус творчества, Уильям разочаровался в академической карьере, бросил университет и с головой окунулся в богемную жизнь, перебиваясь случайными заработками. Особенно понравилась Фолкнеру работа кочегара на электростанции. По признанию писателя, именно там он и написал свою лучшую книгу «Когда я умирала» – жужжание турбины настраивало на философский лад.

В то время Фолкнер много путешествовал – нанимался на пароходы матросом и гастролировал по всей долине Миссисипи, изучая историю родного края и тихо подбираясь к эпическому полотну Йокнопатофы. «Тихо течет река по равнине» – так звучит в переводе с индейского наречия наименование вымышленного округа, где обитали Сарторисы, Компсоны и Сноупсы. Побывал он и в Европе, пока демонстративное легкомыслие парижской богемы не вывело его из себя: Фолкнер хотел писать о серьезных вещах, а не разводить салонную болтовню. Более того, писатель верил, что художник полностью раскрывается только на родине, не отрываясь от корней. Так и случилось – в 1929 г. Уильям наконец-то встретил в Новом Орлеане человека, который его понял. Литературный агент Шервуд Андерсон взял на себя все издательские хлопоты и заодно подбросил романисту денежную, но не особенно обременительную должность сценариста в Голливуде, навеки избавившей писателя от нужды.

А через несколько дней из китайского небытия в вернулась Эстелла, сбежавшая от мужа. Забытая страсть вспыхнула с новой силой, и вскоре Уильям повел любимую к венцу. Но жили они не так уж и счастливо. Эстелла тоже любила выпить, но, в отличие от мужа, на которого алкоголь действовал успокаивающе, частенько закатывала хмельные истерики. Уильям, в свою очередь, искал утешения на стороне, тем более что в Голливуде хватало сговорчивых красоток. На протяжении 16 лет писатель, не особенно таясь, встречался со своей ассистенткой Метой Карпентер и посвящал ей стихи, причем связь продолжалась даже после замужества девушки. А на склоне лет Фолкнер увлекся писательницей Джоан Уильямс, которая была на 32 года моложе своего кавалера. Зато писатель умел красиво ухаживать и ловко затмевал самоуверенных юнцов, строивших из себя великих мачо.

С детьми Фолкнерам не везло: первенец родился мертвым, да и вторая дочь не зажилась на свете. Зато бездетный писатель охотно возился с соседскими мальчишками и даже организовал в округе скаутский отряд. Как вспоминают его воспитанники, Фолкнер без труда поддерживал дисциплину в лагере – было достаточно пригрозить расшалившимся мальчишкам, что сегодня вечером они отправятся спать без привычных сказок на ночь, которые писатель, похоже, сочинял на ходу, любуясь пламенем костра. Но и тут не обошлось без козней священника, восстановившего родителей мальчиков против Фолкнера, а сам писатель не стал опускаться до оправданий, снисходительно позволяя кумушкам сплетничать о своем пьянстве и считать магический реализм Йокнопатофы порождением белой горячки. И все же горечь нет-нет да проступала наружу. «Писатель в Соединенных Штатах подобен собачке, которую все любят, но никто не принимает всерьез», – сетовал романист в одном из интервью.

К тому же на писателя и без того косились с тех пор, как он вступил в Коммунистическую партию. По мнению Джона Фолкнера, его брата Уильяма вдохновил духовный подвиг местного агитатора – единственного коммуниста в округе, осмелившегося в одиночку противостоять двум миллионам агрессивных консерваторов. А быть может, все дело в презрении художника к истэблишменту – даже став лауреатом сперва Нобелевской, а затем и Пулитцеровской премии, романист гордо отказывался участвовать во всех официальных торжествах, не снисходя до объяснений. «Билл ни с кем не обсуждал своих дел, – вспоминает Джон Фолкнер. – Не могу припомнить, чтобы он обращался за помощью к кому бы то ни было. Он всегда полагался только на самого себя». Даже когда у престарелого романиста начались проблемы со здоровьем, он по-прежнему хранил молчание, ни словом, ни жестом не выдавая изнурительной боли в левой стороне груди. Диагноз «тромбоз» был поставлен лишь в 1962 г., за несколько дней до смерти. Писатель скончался, как и жил – со спокойствием мудреца и ироничной улыбкой джентльмена на умиротворенном лице.

Подготовила Анабель Ли,
по материалам книги Б. Грибанова «Фолкнер»

Share.

Comments are closed.