Любовь по-русски

0

В первые годы эмиграции среди разных интересных работ, как, например, мойщик общественных туалетов, была у меня одна – я работал переводчиком в эпистолярном жанре: переводил письма одной перезрелой девицы с длинным королевским именем Людовика.

Девица эта, имевшая огромный зад, коня и шале в Альпах, в поисках вечной любви побывала как-то в России, и в городе Брянске, в сарае, безумно влюбилась в местную знаменитость – штангиста Василия. Любовь, видимо, была горячей, поскольку Василий слал письма бочками и бедная Людовика, сгорая от нетерпения и страсти, и ни слова не понимая по-русски, несла их ко мне на перевод.

Она бормотала что-то о таинственной русской душе и платила мне 30 франков за страницу. И чем больше писал Василий, тем тяжелее становилось в моём рваном кармане.

Письма Василия были длинные и тяжелые. Чувствовалось, что до написания он поднимал штангу. Писал он о своей любви высокопарно и патетически, выписывая фразы из разных плохих поэтов, что-то вроде "Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне".

Когда он писал своими словами, появлялся почему-то восточный колорит: "Глаза твои, Людовика, словно чинара над арыком, уши твои, Людовика, будто урюк в цвету… Кожа твоя, Людовика, – глаже шёлка багдадского, губы – лукум-рахат в Душанбе, лань моя альпийская…" И всё такое прочее.

В каждом письме он вспоминал ночь в каком-то сарае, которая перевернула его жизнь.

При слове "сарай" Людовика покрывалась багровыми пятнами неопределенной формы и страстно дышала, затем совала мне деньги и бежала прослушивать любовные речи – все мои переводы она записывала на миниатюрный магнитофон. Я представлял, как мой фальшивый голос звучал в её горном шале и что она под него вытворяла.

Василий писал еженедельно, и вскоре я смог купить себе первую пишущую машинку на Западе и сушёное гризонское мясо.

В письмах штангиста дышала настоящая любовь, но мне почему-то казалось, что не к Людовике, а к её шале и коню.

Он всё время спрашивал, когда они смогут пожениться и когда он, наконец, сможет перебраться к ней, на альпийские луга, пастись под голубым небом. Я не совсем понимал, почему брянский штангист должен пастись под альпийским небом, но аккуратно переводил весь этот любовный бред, добавляя иногда красочные эпитеты к отдельным частям тела Людовики.

Девица отвечала незамедлительно, я переводил её прямо на машинку, и она мне платила дополнительно за синхронность. "Шери, – писала она, – я готова за тебя, но хотела бы жить в России, а не в сытой Швейцарии".

"Я тоже готов, – отвечал Василий, – но в моей комнатке еле помещается штанга. Куда ещё тебя? Почему ты против шале?"

"Я не против, шери, но здесь такая скука, покой, я хочу таинственной русской души, гитары, водки".

Он уверял, что водку можно пить и в шале.

"Нет, – отвечала она, – хочу в Россию, мне нужна романтика, шери, таинственная, русская, готов ли ты?"

"Готов, но куда? Еле помещается штанга".

"Вынеси штангу, шери, и я – твоя!"

"Штанга не моя, – отвечал Василий, – она принадлежит спортивному обществу "Крылья Советов". Если я её вынесу – её украдут".

"Сколько она весит, шери?" – интересовалась Людовика.

"Двести десять кило", – отвечал Василий.

"Кто ж её украдёт?" – резонно спрашивала она.

Видимо, ему нечем было крыть, поскольку в следующем письме споры о штанге прекратились, и акцент был перенесен на любовь.

"Любовь нечаянно нагрянет, – сообщал он, – когда её совсем не ждёшь. Моя страсть так сильна, что если вскоре я не попаду под альпийское небо и не обниму тебя на лугу – я умру! Сил ждать больше нету!"

"У меня тоже! – телеграфировала она, – вылетаю в Брянск. Готовь сеновал и водку. Ответь как можно скорее".

И тут произошло ужасное – переписка прекратилась, и я перестал зарабатывать деньги.

Людовика являлась ко мне каждый день, ревела и кричала, что Василий умер от любви. Я пытался её убедить, что всё хорошо, что штангисты сильны, что они живут долго, что их мускулы крепче стали, но она мне ставила кассету, откуда было ясно: "Я умру от любви".

Она слала телеграммы – два-три слова. Я ни черта не зарабатывал.

Он ничего не отвечал. И я знал, что он не ответит. Альпы ещё можно было любить, но Людовику? Только в придачу к альпийскому шале…

Телеграммы прекратились. Людовика собиралась в ближайший монастырь. Я продал машинку и снова перешёл на варёную колбасу. Мне начало не хватать на кофе – единственное, что я себе всегда позволял.

Это было недопустимо. Надо было во что бы то ни стало возрождать любовь, нельзя было ей дать умереть – хотя бы из-за гризонского мяса. Да и Людовику мне было жаль.

Я сел и почерком штангиста – всё равно она ничего не понимала в русских буквах – написал Людовике письмо. Я сообщал, что тяжело болел и даже чуть не умер, но не из-за любви, а из-за грыжи, которую заработал, пытаясь побить краевой рекорд. "К тому же, – писал я, – во время третьей попытки штанга упала на голову, я потерял память и всё забыл".

Письмо я переправил друзьям в Москву, откуда его завезли в Брянск и отправили с местной почты.

Людовика прискакала ко мне на коне, с письмом в зубах.

– Немедленный перевод, – кричала она, – плачу тройную!

Она ревела – я, как мог, успокаивал. Тут же, сквозь слёзы, Людовика принялась диктовать ответ: "Шери, не волнуйся, у нас тут хорошие лекарства – память вернётся!.. Помнишь ли ты, кстати, ту ночь, сарай?.."

Я ответил на семи страницах – у меня давно не было ни сантима. Я обильно цитировал Данте и Пушкина, а в конце письма интересовался: "Кстати, о какой ночи вы пишете, – спрашивал я, – о той ли, когда на меня рухнула штанга, все эти двести десять килограммов?!"

"Боже мой, – ревела Людовика, – как можно забыть сарай! Даже если что-то на тебя падает!.."

Переписка, по моему замыслу, должна была возродиться с новой силой и длиться бесконечно, пока буду жив я и пока будет жить Людовика.

Мне хотелось любви до гроба!

"Уважаемая Людовика, – писал "Василий", – не могли бы вы хотя бы напомнить вашу фамилию. Может, она вызовет хоть какие-нибудь слабые ассоциации в моей угасающей памяти!"

Она ответила кратко и пылко. "Шерри, я – Людовика фон Вандерхоффен! Вспомни – Брянск, сеновал, водка! Что с тобой, Шери?!.."

"Василий" ответил незамедлительно. В огромном, всеохватывающем послании он подробно рассказывал о своей ужасной болезни, в результате которой не узнаёт ни свою мать, ни свой родной Брянск, который почему-то принимает за Цюрих. Послание заканчивалось просьбой:

"Уважаемая Людовика, очень прошу вас описать всю вашу жизнь, от рождения по сей день. Кстати, сколько вам лет? Не та ли вы глуховатая дама лет восьмидесяти из Дюссельдорфа, которую я как-то перевёл через Красную площадь?"

Людовика ревела. Она написала послание – это был маленький роман – детство, отрочество, корь, бронхит, юность, прогулки в горах, перелом ключицы, Рождество, шоколад в Зерматте, встреча с Василием в Брянске – и сарай! Сараю было посвящено восемь полных страниц.

На это письмо я съездил в Рапалло и написал рассказ на террасе отеля "Эсперанца". Каждый вечер на набережной я позволял себе самый дорогой в мире капуччино – семь тысяч лир.

Оттуда же я привёз новое письмо Василия, написанное над морем – от него отдавало итальянским ренессансом.

"Василий" писал, что яркая жизнь Людовики потрясла его, и если бы он встретил её – наверняка бы влюбился, как Данте в Беатриче…

– Как "если бы"?! – причитала Людовика, – а Брянск, а сарай, а водка?..

Об этом "Василий" ничего не помнил, он так и писал: "Уважаемая Людовика, я так и не понял, о каком сарае и о каких страстных поцелуях со мной вы пишете? Я никогда в жизни ни с кем не был в сарае, я ещё юн и никого не любил, кроме штанги, которая со мной так коварно поступила…"

– "Никого не любил…" – это я, конечно, переборщил из-за бурных красок Ривьеры. Людовика прекратила писать и пошла по врачам, занимающимися проблемами памяти. Вскоре она притащила две коробки лекарств.

– Новейшее средство, – объяснила она, – "дрэкосил". Два укола в день – и память возвращается.

К коробкам я приложил её послание: "Шери, это вернёт тебе память, это вернёт к тебе твою Людовику, вернёт тебя в сарай…"

Всё, больше ни слова. Скотина!

Я "отправил" лекарство и вскоре ответил Людовике довольно раздражённым письмом, где писал, что, мол, спасибо за "дрэкосил", но уколы болезненны и никакая память не возвращается. Кроме определённой – каждый день я вспоминаю, что должен кому-то деньги, сумма возрастает – а денег нет. "Если будет возвращаться только такая память, то на кой мне этот "дрэкосил"? Кстати, – спрашивал "он", – куда делать уколы? Я делаю в задницу, простите за слово. Правильно ли?"

Людовика была в ужасе.

– Кто ему сказал про задницу? – всхлипывала она, – в вену, в вену!

– Надо было предупредить, – оправдывался я.

"Наверное, у тебя из-за задницы, – писала она, – возвращается не та память". И приложила разовые шприцы, чтобы он не заразился СПИДом.

"Делаю в вену, – отвечал Василий, – вспомнил, что уже год не платил за квартиру, как в детстве меня переехала "Победа" и как воровал чужие яблоки. Вспоминается всякая гадость, – не следует ли, родная Людовика, попробовать делать уколы в другое место?.."

Видимо, я плохо знал человеческую психологию. Вместо того, чтобы эпистолярным жанром воспламенить страсть, я её убил – Людовика прекратила переписку и впала в депрессию.

Тогда я написал, что "дрэкосил" вроде начинает действовать – всплывают контуры какого-то сарая, витают сено и солома и на солнце – чьё-то нагое женское тело рубенсовских форм.

"Не ваше ли?" – осторожно интересовался Василий.

– Моё, моё! – визжала Людовика, – он пошёл на поправку! Я уверена – как только он увидит меня – он вспомнит!

И она решила лететь к Василию и предстать пред ним собственной персоной. Я пытался её отговорить – Людовика была непреклонна.

– Тело на соломе – это я! – повторяла она. – Мы пойдём в сарай, я разденусь – и он всё вспомнит.

– Сарай сгорел, – неожиданно заявил я, – и солома тоже!

Мне надо было спасать свою шкуру.

– Откуда вы знаете? – испугалась она.

– Василий писал, – соврал я, – но я не перевёл. Я боялся, что вам это будет больно.

– Хорошо, я разденусь в его каморке, там, где штанга.

– Там он не узнает!

– Я раздевалась и там!..

Она купила билет, кучу подарков, от неё несло шанелью, уж не помню каким номером.

– Дайте ему телеграмму! – она протянула мне текст: "Встречай 17-го, аэропорт Шереметьево, рейс Цюрих-Москва".

Что мне было делать? Я должен был перебираться в другой город, возможно, в другую страну… Но куда я мог переехать, – ни шале, ни дома в Испании, ни гасиенды в Чили! У меня была комната на чердаке, где летом была Сахара, и я остался. Я ждал, что будет…

Я знал, что они прибыли – телефон трезвонил без конца, стучались в двери – я не подходил. Я не выходил на улицу – у меня были кой-какие запасы еды. Но сигареты вскоре кончились, и я вынужден был выйти. На первом же перекрёстке я встретил их. Людовика была в короткой юбке, ноги торчали, как два столба. Она бросилась ко мне, обнимала, представляла Василия. Он был огромен, как скалы в Этрета.

– Где вы были, – причитала Людовика, – мы ж сыграли свадьбу, 300 человек! Пойдёмте, выпьем шампанского за нашу любовь!..

Мы сидели на террасе над озером. Василий благодарил меня.

– Спасибо, – говорил он, – за ваши переводы! Они спасли нашу любовь, особенно в период моей болезни, после того, как штанга обрушилась на меня, все 210 килограммов. Теперь я могу поднять только 180, а в жиме – и того меньше.

Мне стало жутко. Я не понимал, то ли с ним действительно всё это случилось, и я – ясновидец, то ли он прекрасно играл.

– Уколы мне помогали слабо, – продолжал он, хотя никаких ампул я ему не посылал! – Эффекта не было – ни в вену, ни, пардон, в задницу. И если б не явилась Людовика, я б остался уродом – без прошлого, без памяти…

Я был в полной растерянности, несколько дней не мог прийти в себя, лежал на чердаке и курил.

Всё разрешила Людовика. Она позвонила и пригласила меня в своё шале. Я сел в поезд и приехал. Был ясный день, белели альпийские вершины.

– Василия нет, – сказала Людовика, – он катается на лошади.

Она разлила шампанского.

– За вашу любовь, – я опрокинул фужер.

– Так вот, – произнесла Людовика, – он не всё вам рассказал, – она села в плетеное кресло, и оно заплакало под ней. – Когда я прилетела – меня никто не встречал, я понеслась к нему, в Брянск. Было часов 11 вечера, я раскрыла двери – в его комнате лежала голая женщина. Завидев меня, он схватил свои брюки и начал гнать меня прочь, крича, что это его жена, что они только что поженились и он меня впервые видит.

Тогда я разделась.

– Шери, – сказала я, – сарай, солома, женское тело, вспоминаешь?

Молодая жена устроила истерику, она гнала меня взашей, голую, на русскую улицу, в мороз!

Я стала кричать ему о любви – память не возвращалась!

Я начала рассказывать о шале, горах, коне, альпийском небе, и память потихоньку начала возвращаться.

Я встала на колени, обещала, что заберу его в Альпы, подарю дом, коня, кабриолет, всё, что у меня есть, рыдала – и память вернулась! Это было, как озарение!

– Людовика! – вскричал он, – свет очей моих! Чинара в июле!

И начал безумно целовать меня.

– Как в сарае? – спросил я.

– Жарче, – созналась Людовика. – Молодая жена подняла вой, он выгнал её, нагую, на русскую улицу, в мороз. Вы заметили силу любви?

– Заметил! – сознался я.

– Через три часа мы уже были в небе, мы летели сюда…

Раздался цокот копыт.

– Шери возвращается с прогулки, – пропела Людовика, – я вам ничего не говорила.

Мы ели манго с папаей.

– Шери любит экзотические фрукты, – лепетала Людовика.

Потом была икра в серебряном блюде.

– Он обожает всё русское, родное, – говорила она, хотя икра была иранской. Мы поболтали ни о чём.

Затем Василий переоделся в белый льняной костюм, повязал шею шелковым платочком, прыгнул в открытый "Феррари" и укатил.

– Вы знаете, – протянула Людовика, – я счастлива, но мне не хватает его писем…

Вскоре Василий бросил Людовику. Он забрал у неё шале, "Феррари" и стал Базилио. Он открыл фирму и торговал с Россией. Базилио продавал ароматизированный сахар. Дела его процветали. Он женился на певичке из кабаре "Распутин" и колесил по миру. Когда мы однажды встретились, он не узнал меня. Возможно, это был рецидив старой болезни.

Как-то в швейцарских горах я встретил даму, в шубе, старую и большую. Я с трудом признал в ней Людовику.

– Вы тогда обманули меня, – произнесла она.

– Простите, Людовика, – сознался я, – может, Бог смешал языки, чтобы не дать нескольким эмигрантам умереть с голоду…

– Все вы русские – обманщики, – проговорила она. – Вы выдумали письма, и он меня никогда не любил. Никакой загадочной русской души не существует! Всё это – мифы!..

Я поднял бокал. Шампанское блистало в лучах солнца.

– Не разрушайте мифов, Людовика, – сказал я, – что нас держит ещё на этой земле?..

Александр и Лев Шаргородские,
Еженедельник "Секрет"

Поделиться.

Комментарии закрыты