Главный герой новой картины Владимира Константиновича «Конец фильма» — режиссер-неудачник, который снимает сериальное мыло про ментов, а сам грезит о Каннах и Венеции.
— Владимир, в этом сюжете отразились какие-то ваши личные переживания и комплексы?
— Частично. Потому что совсем уж убогое «мыло» про ментов я не снимал. На эту тему у меня был только 16-серийный сериал «В зоне риска», но при этом я пытался привнести в него что-то свое. Главный герой моего фильма, 40-летний режиссер Митя, подобен работяге, который на заводе изо дня в день штампует одну и ту же деталь. Только мой персонаж год за годом штампует сериалы. И в какой-то момент он решает разорвать порочный круг и сбежать подальше от всего этого.
Было ли со мной такое? Однажды я снимал один довольно успешный сериал. Но в какой-то момент увидел, что все идет не так. Что я все время соглашаюсь на компромиссы. Занимаю в съемках не тех актеров, которых хочу. Снимаю примитивно, плоско, без постановки перед собой и группой сложных художественных задач. Мне физически стало от этого плохо, и меня прямо со съемочной площадки увезли в больницу. Слава богу, у меня есть брат (известный режиссер Александр Котт. — Прим. «Труд»), он приехал, продолжил смену, а потом еще три дня снимал, пока меня не выписали из больницы. В больничной палате мною и придумалась эта история.
— Правильно ли я понимаю, что сериалы вы снимаете зачастую ради денег, а большое кино — ради искусства?
— Скажу как на духу: если бы у меня была такая возможность, от некоторых снятых мною сериалов я бы сегодня отказался. Но это не значит, что я снимаю только ради денег. Все-таки я пытаюсь свой режиссерский почерк привнести и в сериалы. Но тут надо понимать одну вещь. В сериальном производстве есть такое понятие: норма выработки. За смену надо снять 10-12 минут полезного материала. Поэтому на «художества» просто нет ни сил, ни времени. Снимаешь очень просто, без особых визуальных затей. Приходится в буквальном смысле умирать на площадке.
Почему я это делаю? Потому что я трудоголик, не могу сидеть на диване без дела. Я все время или снимаю, или монтирую, или пишу сценарий, или выбираю натуру, или вновь еду в экспедицию. А вот кино для большого экрана я всегда снимаю по своим сценариям. Единственное исключение — фильм «Карп отмороженный», но и то, его сценарий написан при моем участии. То есть, фильмы для проката — это мое авторское кино. В нем я в гораздо большей степени выражаю себя, свои мысли, эмоции, представления о настоящем искусстве, чем в сериалах.
— Говорят, настоящий режиссер всю жизнь снимает одну картину — как это было у Тарковского, тень которого витает в «Конце фильма». Вы же снимаете очень разное кино.
— Я тоже мог бы снимать всю жизнь один фильм, но мне от этого становится скучно. Но, снимая разные по темам и жанрам фильмы, я все-таки пытаюсь быть верным самому себе. В моем кино всегда будет присутствовать небольшая ирония, смех вперемешку со слезами. Есть у меня и свои табу. Я точно знаю, что никогда не буду снимать хорроры. Не буду снимать кино про маньяков, считаю, что такие фильмы — зло. Я избегаю агрессивного секса, постельных сцен в кино — без них, считаю, можно вполне обойтись. Стараюсь убийства снимать не в лоб, а отраженным действием. Гай Риччи или Тарантино в своих фильмах смерть превращают в комиксы. Я это без раздражения смотрю, но сам так снимать не умею и не хочу. Для меня смерть в жизни или на экране — это всегда серьезно.
— Важен ли для вас свет в конце туннеля?
— Это для меня больная тема. Когда я пишу сценарий, то часто получается, что пресловутый свет в конце туннеля не просматривается. А во время съемок и на монтаже оставляю место для выдоха. Получается, что я все-таки добрый режиссер.
— У вас с братом во ВГИКе одна режиссерская мастерская на двоих. И, насколько я знаю, нет ни одного фильма на двоих.
— Общее дело, которое позволяет нам чаще видеться, это наша мастерская. В ней мы замечательно находим общий язык и друг с другом, и с нашими студентами. А снимать вместе не можем по простой причине. Хоть у нас и было общее детство, как у всяких близнецов, но мы с Сашей абсолютно разные. Разные вкусовые пристрастия, разное восприятие мира, разный подход к профессиональным задачам. Брат борется за визуальную красоту кадра, его фильм можно остановить в любом месте — и это будет законченная картина.
Я борюсь за правду актерского существования в кадре. Если актеры на экране достоверны, ты перестаешь замечать, что фильм плохо снят. Вспомните, например, «Калину красную», которая снята, на мой вкус, отвратительно, в расфокусе, но это становится неважно, когда на экране появляются Василий Шукшин или Иван Рыжов, или Лидия Федосеева — они несут честную актерскую эмоцию. Я вообще «актерский» режиссер, потому что до кино успел поработать в театре и умею разговаривать с актерами на одном языке. Мой брат общается с актерами намеками, знаками, он с ними о чем-то шепчется и с помощью своей незаурядной творческой интуиции понимает, где актер играет правдиво, а где фальшиво. И еще одно наше с Сашей отличие, возможно, главное. Я наблюдатель. Я как бы со стороны наблюдаю за жизнью, за ее порой абсурдными проявлениями. А Саша — внутри своих историй, он не наблюдает, а создает свой экранный мир.
— Момент творческой ревности в вашей братской жизни присутствует?
— Скорее, это творческое соревнование. Оно не связано с конкуренцией, потому что мы работаем на разных полянах. У нас снимаются порой одни и те же актеры, и они хорошо понимают, чем мы друг от друга отличаемся. Я дорожу тем, что у меня есть возможность показать незавершенный монтаж своему брату, и он спокойно, со стороны, распишет мои удачи и просчеты. И наоборот. И, разумеется, мы искренне радуемся успехам друг друга.
Леонид Павлючик
«Труд»
