Брутальный триллер Бабака Наджафи «Флорист» со знаменитым 78-летним французским актёром Жаном Рено критики расценили как оммаж (подражание) фильму Люка Бессона «Леон», где Жан Рено сыграл киллера. Более тридцати лет назад именно эта роль принесла французскому актёру широкую известность и приглашение в американский Голливуд. Недавно Жан Рено попробовал себя в новом жанре чтеца – с Лозаннским камерным оркестром озвучил симфоническую сказку величайшего русского композитора ХХ века Сергея Прокофьева «Петя и волк», которую можно и сегодня смотреть на франко-немецком телеканале «Арте».
В общении с журналистами Жан Рено всегда приветлив, открыт, нарочито скромен и обаятелен.
«Если копаться в себе – сойдёшь с ума»
— Что вы считаете самым главным в вашей жизни, которая удалась – во всех отношениях – на славу?
— Вначале я стремился к тому, чтобы зарабатывать себе на жизнь, занимаясь любимым ремеслом. Потом хотел чего-то достичь в кино. Но годам к 50 на первое место вышла семья – мои дети (их у него шестеро – по два от каждого брака — Прим. ред.)
— Есть ли рациональное объяснение вашего стремительного успеха? Или просто вы родились в рубашке?
— Я так и не понял, почему со мной хотят работать режиссёры американские, японские, французские. Честно говоря, я даже не пытаюсь это объяснить. Если начинаешь копаться в себе, то можно сойти с ума. Но я всегда готов рассказать, как я занимаюсь своим ремеслом.
— Вас не терзали сомнения в собственном таланте?
— Никогда не сомневался в том, что актёрство меня прокормит. Я говорил самому себе: «У тебя получится — если не в кино, то на сцене». Я до сих пор не знаю, какой у меня талант – большой, средний или маленький.
— Вы едва ли ни единственный европейский актёр, который сделал блестящую карьеру в Голливуде…
— Не я проявил интерес к Голливуду, а Голливуд ко мне. У меня нет никакого чудесного ключика, с помощью которого я открыл его двери. Обычно, когда в Голливуд приезжают иностранные артисты, на них сразу вешают тот или иной ярлык — либо убийцы, либо французского любовника и т.д. Поэтому актёр должен избавляться от этикетки, менять регистры, роли, персонажи и делать ровно то же, что у него хорошо получалось дома. Ни в коем случае нельзя попадать в голливудскую систему классификации, в их гербарий. Если это случится, вы как актёр погибли. И если вы не говорите по-английски без акцента, то каким бы великим актёром вы ни были, карьеры в Америке не сделаете.
— Сегодня вы предпочитаете сниматься в комедии, в драме, в приключенческой ленте или в триллере и детективе?
— В комедии. Потому что мне в ней играть гораздо приятнее. Правда, хороших комедий становится всё меньше и меньше. Смешить людей — дело нелегкое. Во Франции комиков больше нет.
— Ну а как же знаменитый французский комедийный актёр Пьер Ришар, который жаловался, что тяжело быть старым клоуном?
— Ришар давно ничего не делал, перестал смешить.
— Как вам игралось в фильме «Невезучие» с Жераром Депардье, который исполнил роль бестолкового бандита-простофилю, тогда как вы изображали угрюмого гангстера?
— Обычно с Жераром играть непросто, но у меня в силу моего характера никогда не возникает проблем с другими актёрами — пускай самыми великими. Человек я простой, лёгкий, умею превосходно ладить с очень сложными людьми. Я не ревнив, не завистлив, а кино для меня — это только ремесло, которому я посвящаю лишь часть своего времени.
«Том Круз — это коммерция, а де Ниро – артист»
— Вам самому не надоело сниматься?
— Нет, я люблю съёмки не меньше, чем 20 или 30 лет назад. У меня куча предложений от различных режиссёров, но я стараюсь выбирать не больше двух фильмов в год.
— Есть ли в ваших ролях что–то от Жана Рено?
— Меня в них нет. На экране не я, а кто-то другой. Обычно играю персонажей, которые меня гораздо интереснее.
— Мне кажется, что у вас остались несыгранными в театре такие интересные роли, как Отелло, Фальстаф или даже король Лир.
— Я тоже так думаю. Проблема в том, что на меня колоссальный спрос в кино. И меня приглашают люди, которых я хорошо знаю и с которыми мне приятно работать. Поэтому мне всегда так трудно им отказать.
— Голливуд — это в первую очередь кинофабрика?
— Не только. Том Круз — это коммерческое предприятие, а Роберт де Ниро — большой артист. Или возьмём, к примеру, братьев Коэн. Они снимают фильмы высокохудожественные, которые одновременно хорошо продаются. Конечно, в Голливуде есть актёры, которые достигают такого уровня известности, что поневоле становятся чем-то вроде бренда. Таков, в частности, Шварценеггер.
— Кино для вас — искусство или бизнес?
— И то, и другое. В этом-то и состоит проблема. Коммерческая сторона сочетается в лучших картинах с высокой художественностью. Здесь образцом является Чарли Чаплин.
— Почему же Америку совсем не интересуют европейские фильмы?
— Прежде всего, это связано с тем, что американцы иностранных языков не знают, а дублированные фильмы не любят. Заокеанская индустрия сделала всё для того, чтобы не допустить их на свои рынки.
— Нужно ли другим странам защищать свой кинематограф от американского с помощью квот?
— Надо иметь возможность снимать и показывать фильмы на родном языке в своём отечестве. Для этого могут потребоваться либо квоты, либо государственные субсидии, либо налоговые льготы. Национальный кинематограф следует защищать. А то, как это сделать, должна решать сама страна. В противном случае рыночные законы приведут к тому, что со временем в стране не станет собственного кино по той причине, что американская продукция, которая уже окупилась в собственной стране, продаётся за границей по очень низким ценам.
«Радуюсь жизни, ничего не боюсь»
— Проходят десятилетия, а у вас и поныне неувядаемая репутация секс-символа.
— Мне это, понятное дело, льстит. Однако я не донжуан. Какой я секс-символ?! Но кто же не любит женщин?! У меня было несколько любовных романов — некоторые очень болезненные. Но, честное слово, к донжуанству я не причастен и не намерен соперничать ни с Ричардом Гиром, ни с Брэдом Питтом. По темпераменту мне ближе Вуди Аллен.
— Тем не менее, однажды вы сказали, что супружеская верность — это не для вас. Вы по-прежнему так считаете?
— У меня в жизни никогда не было так, чтобы одна женщина ждала меня дома, а я тем временем украдкой пробирался к другой. Ведь это тяжёлый труд — врать, изворачиваться, юлить. Нет, этого со мной никогда не было.
— Судя по тому, что две ваши последние жены польки, вы неравнодушны к славянскому шарму.
— Действительно, они польки, но это чистая случайность. София (последняя супруга Жана Рено, бывшая манекенщица София Боруцкая. — Ред.) родилась в Лондоне, а познакомился я с ней в Нью-Йорке. Это очень далеко от Польши.
— Чем загадочная славянская душа отличается от других?
— Не знаю, право. Может, славянки больше любят жизнь? Они темпераментнее, восторженнее, романтичнее. Но и в техасской или в гватемальской глубинке можно встретить женщину, которая сведёт вас с ума.
— Экс-президент Франции Николя Саркози — ваш давний близкий друг, он был свидетелем на вашей свадьбе. Даете ли вы ему советы?
— Иногда я ему что-то предлагаю: «Обрати внимание вот на это». Думаю, большинство людей, с которыми он встречается, говорят ему примерно одно и то же: «Делай так!» Или: «Не делай так!» Я предпочитаю быть вне политического стада, держусь особняком. Поэтому мы больше говорим с Николя о жизни, чем о политике. Часто — о любви.
— Жизнь — это праздник?
— Жизнь прекрасна сама по себе, но этого недостаточно. Чтобы она была праздником, вокруг тебя должны быть близкие, которых ты любишь. Поскольку я не Виктор Гюго и не Карл Маркс, сказал я однажды, мне хочется прожить жизнь как можно приятнее.
— Древние советовали проживать каждый день, как последний.
— Так же стараюсь и я. Радуюсь жизни, ничего не боюсь. Но когда у тебя есть дети, семья, ты ощущаешь ответственность. Надо думать и о том, что будет с ними, когда ты уйдёшь.
— Со времен Мольера актёры утверждают, что мечтают умереть на сцене.
— Если у меня остановится сердце на сцене или на съёмочной площадке, это будет замечательным подарком судьбы.
— Пусть оно остановится в 100 лет.
— Я согласен и на 90.
Юрий Коваленко, «ЛГ»
