Хотелось бы мне приманить ту же удачу, что сопутствовала одному китайскому мудрецу, упомянутому в японских источниках под именем Росан! Ибо сего мудреца возлюбили две бессмертные девы, призрачные сестры, и, каждые десять дней наведываясь в гости, рассказывали ему истории о бабочках. Есть восхитительные китайские легенды о бабочках – истинные кайданы (яп. – рассказы о сверхъестественном). В японской поэзии — бездна аллюзий на китайские сказания о бабочках.
Бабочка – это и красавица, и душа человека
Любопытно узнать, к примеру, доподлинную историю одной китаянки. Бабочки принимали ее за цветок и порхали вокруг бесчисленными стайками, ибо девушка источала волшебное благоухание и была сказочно прекрасна. Или выяснить подробности о бабочках императора Гэнсо, или Мин Хуана, которые выбирали для него возлюбленных. Он устраивал пиры в роскошном дворцовом саду и приглашал на них прекраснейших женщин. Слуги выпускали из клеток бабочек, и те устремлялись к самой обворожительной – ей император Гэнсо и дарил свою благосклонность. Но однажды, увидев в саду среди других прелестниц Ёкихи (в Китае ее называют Ян Гуйфэй), он не позволил бабочкам сделать выбор. И напрасно – эта красавица в дальнейшем принесла ему немалые беды.
Кроме того, интересны подробности об опыте китайского мудреца, который прославился в Японии под именем Сёсю. Ему приснилось, что он – бабочка, и все его чувства были чувствами бабочки в том сне, ибо душа мыслителя отправилась в странствие, обретя облик этого насекомого. А когда Сёсю пробудился, всё, что он испытал, перевоплотившись в бабочку, все ощущения из того сна были столь животрепещущи и ярки в памяти, что он уже не мог мыслить и действовать как человек.
И наконец, мне хотелось бы ознакомиться с одним китайским официальным документом, в коем разные виды бабочек признаются духами императора и его приближенных…
Большинство японских текстов о бабочках, за исключением поэтических, судя по всему, являют собой переводы китайских источников, и, возможно, даже эстетическая склонность к этим насекомым, присущая японцам с древних времен и нашедшая выражение в японском изобразительном искусстве, песнях и обычаях, тоже сформировалась под влиянием китайцев.
Китайская традиция прослеживается и в том, что японские поэты и художники часто выбирали в качестве гэймё – творческих псевдонимов – такие имена, как Тёму («бабочка-сон»), Итё («одинокая бабочка») и т. п. А в наши дни у японских танцовщиц пользуются успехом прозвища Тёхана («бабочка-цветок»), Тёкити («бабочка-удача»), Тёноскэ («помощь бабочки»).
Помимо псевдонимов, включающих в себя иероглиф «бабочка», у японцев до сих пор в ходу и личные имена Котё и Тё. Как правило, их носят женщины, хотя бывают и странные исключения… Здесь также необходимо упомянуть, что в провинции Муцу и ныне жив примечательный древний обычай называть младшую дочь в семье Тэкона; это старомодное слово, давно вышедшее из обихода в других областях Японии, на диалекте провинции Муцу означает «бабочка». Во времена же классической японской литературы у него было еще одно значение – «прекрасная женщина»…
Не исключено, что и некоторые весьма необычные японские суеверия, связанные с бабочками, тоже пришли из Китая. Возможно, они даже старше самой Поднебесной. Самое любопытное из них, на мой взгляд, состоит в том, что, по мнению японцев, душа живого человека может путешествовать, приняв облик бабочки. Отсюда берут свое начало и любопытные народные приметы: скажем, если бабочка влетит в вашу гостиную и сядет на бамбуковую ширму, значит, скоро к вам в гости заглянет любимый человек.
Тот факт, что любая бабочка может оказаться чьей-нибудь душой, не должен вызывать страха. Однако порой бабочки наводили на японцев ужас, появляясь в несметном количестве, – такие случаи зафиксированы в исторических хрониках. Когда Тайра-но Масакадо втайне готовил бунт против императора, в Киото случилось небывалое нашествие бабочек – горожане перепугались, приняв это за предвестие грядущей беды. Возможно, люди решили, что это души мятежников, которым суждено погибнуть в битве, растревожились накануне восстания от мистического предчувствия смерти.
По представлениям японцев, бабочка может воплощать собой душу не только живого человека, но и мертвого. Кроме того, у душ заведено принимать облик бабочки, чтобы возвестить о своем скором расставании с телом навсегда. Так или иначе, в Японии надлежит относиться с почтением к любой бабочке, залетевшей в дом.
Легенды и приметы, связанные с бабочками, часто присутствуют и в пьесах традиционного японского театра, к примеру, в очень популярном произведении «Тондэ-дэру Котё-но кандзаси» – «Летающая шпилька для волос, принадлежавшая Котё». Имя Котё носила прекрасная девушка, покончившая с собой из-за коварных наветов и жестокого обращения. Человек, поклявшийся за нее отомстить, долгое время искал клеветника, погубившего его возлюбленную, но так и не нашел. Тогда шпилька для волос, принадлежавшая мертвой девушке, превратилась в бабочку и привела мстителя к тому месту, где прятался злодей.
Что же касается огромных бумажных бабочек (о-тё и мэ-тё) – традиционных атрибутов японской свадьбы, – не стоит думать, что они имеют какое-то сверхъестественное значение. Это всего лишь символы счастливого брачного союза, воплощение надежды на то, что жизнь новобрачных окажется подобной цветущему саду, в котором они будут порхать вместе, как две бабочки, то устремляясь вниз, то поднимаясь к небу, но никогда не разлучаясь надолго.
«Птица в клетке. Печаль в глазах и зависть – к бабочке»
Небольшая подборка хокку о бабочках послужит прекрасным примером интереса японцев к эстетическому аспекту этой темы. Одни трехстишия – всего лишь зарисовки с натуры, эскизы, состоящие из нескольких точных штрихов, вернее, из семнадцати слогов. Другие – плоды воображения, изящные метафоры, сплетения намеков. В любом случае читателю обеспечено разнообразие. Возможно, сами по себе эти вирши кого-то оставят равнодушным. Но вкус к японской поэзии приобретается не в одночасье, и оценить все ее достоинства, всю сложность и красоту композиций можно лишь в ходе долгого их изучения. Некоторые критики скоропалительно заявляют, что искать смысл в стихах, состоящих из семнадцати слогов, «было бы абсурдно». А как же знаменитая строчка Крашоу [английский поэт 17 века, прославившийся сочинениями на религиозные темы] о первом чуде, явленном на брачном пире в Кане? [Христос, приглашенный на свадьбу в Кане Галилейской, превратил воду в вино.] «Nympha pudica Deum vidit, et erubuit». [«Робкая нимфа, бога узрев, покраснела». Другой, общепринятый, вариант перевода: «Робкие воды, бога узрев, покраснели». В этой строчке обыгрывается двойной смысл слова «nympha», которым античные поэты обозначали и божество источников (водную нимфу), и сами источники.] Всего четырнадцать слогов – и бессмертная слава. Вот и японцы управляются со своими семнадцатью слогами не менее искусно; они достигали в этом деле высот мастерства. Однако в приведенных ниже хокку нет ничего особенно примечательного, поскольку они выбраны вовсе не за поэтическое совершенство.
— «Скользнувшее с плеч хаори. Очертания бабочки». – «Нуги-какэру хаори сугата-но котё кана».
«Нуги-какэру» означает «снять [одежду] и повесить», а также «начать снимать [одежду]». Более точно смысл стихотворения можно передать так: «Бабочка обликом напоминает женщину, снимающую хаори». Чтобы оценить образность этого хокку, нужно представлять себе, как выглядит хаори. Это шелковая накидка, похожая на плащ с широкими рукавами, ее носят и мужчины, и женщины. Но в стихотворении определенно имеется в виду женское хаори – более пестрое, чем у мужчин, богато украшенное, из дорогой ткани. Подкладку хаори обычно делают из шелка одного или нескольких ярких цветов. Когда хаори снимают, подкладка становится видна во всем своем великолепии – буйство красок и колыхание рукавов действительно вызывают в памяти образ летящей бабочки.
— «В силок птицелова стремится без устали бабочка».
Птицеловы смазывают силки птичьим клеем. В стихотворении намекается на то, что бабочка пытается помешать человеку в охоте на пернатых, которые непременно насторожатся, увидев, чем испачканы ее крылышки.
— «На колоколе в храме бабочка сладко уснула».
— «Проснись, проснись! Другом мне стань, спящая бабочка». – «Оки, оки ё! Вага томо-ни сэн, нэру-котё».
Это стихотворение Басё, величайшего из сочинителей хокку. В трехстишии выражено предчувствие пробуждения весны.
— «Птица в клетке. Печаль в глазах и зависть – к бабочке».
— «Опавший лист обратно на ветку вспорхнул. Нет! Всего лишь бабочка».
Аллюзия на буддийскую поговорку «ракука эда-ни каэрадзу, хакё футатаби тэрасадзу» – «опавший лист не вернешь на ветку, разбитое зеркало не склеишь».
— «Женщина идёт своей дорогой, а бабочка то обгонит её, то за спиной кружится».
— «Бабочка летит за цветами, не заботясь, что вор их уносит».
— «Осенняя бабочка. Бедняжка! Оставшись без товарок по играм, за человеком следует».
— «Бабочки так резвятся, будто в мире нет ни зависти, ни вражды».
— «Когда в подлунный мир мы бабочками вернемся, возможно, будем счастливы вместе». – «Муцумаси я! Умарэ-каварэба нобэ-но тё».
По всей видимости, смысл трехстишия таков: «Счастье, говоришь? Ну да, если в следующей жизни мы оба родимся бабочками, тогда, быть может, нам и удастся поладить». Это хокку написал знаменитый поэт Исса по случаю развода с женой.
— «На розовом цветке белая бабочка. Гадаю, чья душа присела отдохнуть».
— «Да не угаснет в сердце страсть к охоте на бабочек!»
Смысл трехстишия в вольном пересказе таков: «Я хотел бы всегда находить удовольствие в самых простых вещах, как счастливый ребенок».
О, бабочка, в твоей истории есть неприглядная сторона
В дополнение к вышеприведенным хокку о бабочках предлагаю читателю прелюбопытный образчик японской прозы. Подлинник, с коего мне удалось сделать лишь весьма приблизительный перевод, можно найти в одной занятной старинной книге под названием «Муси-исамэ» – «Наставления насекомым». Текст построен в форме монолога, обращенного к бабочке, но бабочка в нем – всего лишь дидактическая аллегория, позволившая автору изложить свои размышления о нравственном аспекте взлетов и падений человека в обществе.
«Ныне, под весенним солнцем, ласковы ветра, и нежно розовеют лепестки цветов, и травы стелятся мягким покровом, и радость в сердцах людских. Повсюду весело порхают бабочки, и многие поэты поддаются искушению сложить о них вирши китайские и японские.
Наставшее время года, о, бабочка, воистину пора твоего ослепительного расцвета – ты до того хороша сейчас, что никому в целом мире с тобой не сравниться. Потому-то прочие насекомые, глядя на тебя, восхищаются и завидуют – все завидуют, ни одна букашка удержаться не в силах. Но не только насекомые завидуют и восхищаются – людей при твоем появлении охватывают те же чувства. Сёсю из Поднебесной принимал твой облик во сне. Сакоку из Страны восходящего солнца обратился в тебя после смерти, и дух его в образе бабочки являлся многим живущим. Зависть и восхищение ты внушаешь насекомым и людям, а порой и то, в чем нет души, норовит тобой обернуться: причуды ячмень-травы, что превращается в бабочек, тому свидетельство [заблуждение, вероятно пришедшее из Китая и с давних времен бытующее в Японии].
И оттого ты, преисполнившись гордости, думаешь: «В подлунном мире никому меня не превзойти!» Могу догадаться, что происходит в твоей голове: тебя распирает от самодовольства. По сей причине ты подчиняешься любому льстивому порыву ветра, никогда не находишь покоя и постоянно твердишь себе: «В целом мире нет такой счастливицы, как я!»
А теперь задумайся на мгновение о собственной жизни. Это будет полезно, ибо есть в твоей истории неприглядная сторона. После рождения долгое время у тебя не было ни единого повода радоваться своему облику. Ты была всего лишь гусеницей, пожирательницей капусты, волосатым червяком и жила в такой нищете, что нечем было тебе укрыться от ненастья. И выглядела ты омерзительно. Никому не нравилось на тебя смотреть. Разумеется, у тебя имелись все основания стыдиться самой себя, и до того тебе было стыдно, что ты кинулась собирать сухие веточки и прочий лесной мусор, свила из них убежище, подвесила к ветке и спряталась в нем. Тогда люди стали кричать тебе: «Миномуси!» [Происходит от слов «мино» (соломенная накидка от дождя, на которую похож кокон личинки бабочки) и «муси» — «насекомое».] И тяжки были твои злодеяния в те дни. В нежной изумрудной листве прекрасных вишен скрывалась ты со своими товарками, и взыскующие красоты взоры людей, приходивших издалека полюбоваться дивными деревьями, то и дело выхватывали ваши уродливые очертания, и люди ужасались. Но что отвратительнее всего, ты намеренно творила зло. Ты знала, как тяжело выращивать дайкон [вид редьки] бедным крестьянам, знала, как они гнут спину в поле под палящим солнцем, как наполняются горечью их сердца от забот о дайконе, но подговорила своих товарок напасть на посевы несчастных земледельцев, на дайкон и прочие растения. Ваше прожорливое полчище уничтожило листья, изуродовало то, что не смогло сожрать, и никому из вас не было дела до разоренных тружеников…
Теперь же, когда ты так хороша собой, глядишь на прежних товарок, других насекомых, с презрением, а ежели случается тебе встретить кого-нибудь из них, делаешь вид, будто вы незнакомы. Ныне тебе подавай в друзья богатых да высокородных. Позабыла минувшие времена, ведь правда?
Да и многие люди уж не помнят о твоем прошлом, и зачарованно любуются изящной формой твоих белых крылышек, и слагают вирши китайские и японские о тебе. Знатные барышни, прежде и взглянуть-то на тебя брезговавшие, теперь взирают с обожанием и, норовя наколоть тебя на шпильку для волос, приманивают изысканным веером в надежде, что ты на него присядешь. (…)
Впрочем, о подлинной натуре бабочки нетрудно судить и по другим твоим решениям. К примеру, есть деревья – такие, как вечнозеленые дубы или сосны, – которые никогда не сбрасывают листву и в любое время года выглядят молодо; у деревьев этих стальное сердце и серьезный нрав. Но ты называешь их чопорными и скучными, даже не глядишь в их сторону, не навещаешь. Тебя влекут вишни и кайдо [яблони], и пионы, и желтые розы, ты восхищаешься их пышным, ярким цветением, и мысли твои лишь о том, как бы им понравиться. Такое поведение, смею тебя заверить, весьма недостойно. Без сомнений, цветы у них красивые, однако плодами их не утолишь голод, и благосклонны они лишь к тем, кто купается в роскоши и выставляет ее напоказ. Потому и встречают они снисходительно мельтешение твоих прелестных крылышек, потому и любезны с тобой.
Весной, беспечно танцуя в изобильных зеленью садах и весело порхая по восхитительным аллеям вишневых деревьев в цвету, ты говоришь себе: «Никому в целом свете жизнь не приносит столько удовольствий, ни у кого нет таких прекрасных друзей. И что бы там люди ни болтали обо мне, больше всего я люблю пионы. И золотисто-желтая роза – моя отрада, я готова исполнить любую ее прихоть, и любой знак внимания с ее стороны для меня гордость и счастье…» Но пора цветения коротка – очень скоро роскошные лепестки увянут и опадут, в дни летней жары останутся лишь зеленые листья, а потом задуют осенние ветра, и листья дождем хлынут на землю, парари-парари [звукоподражание шуму дождя в японском языке, «кап-кап»]… И ты будешь столь же несчастна, как тот человек, про кого говорится в известной пословице: таноми ки-но сита-ни амэ фуру – «даже крона дерева, под коим я укрываюсь от дождя, пропускает воду». Тогда тебе придется искать помощи у старых друзей – гусениц и личинок, умолять их принять тебя обратно в прежнее убежище. Но ведь теперь у тебя есть крылья, их не вместит ни один кокон, и ты поймешь, что отныне тебе нигде не укрыться между небом и землей. А сочные травы между тем высохнут, и ни росинки не останется, чтобы ты могла утолить жажду. Некуда тебе будет деваться, бедняжке, – останется только лечь и умереть. И все из-за твоего праздного ума и беззаботного сердца… Ах, до чего печальная участь!»
Легенда о белой бабочке
Большинство японских сказаний о бабочках, как я уже говорил, заимствованы из китайских источников. Но я знаю одну историю, которая, по всей вероятности, родилась на островах.
Давным-давно в столичном предместье, за кладбищем у храма Содзандзи, стоял на отшибе дом, в котором жил один старик по фамилии Такахама. Народ в окрестностях относился к нему по-доброму, потому что со всеми Такахама был любезен. Но при этом никто не сомневался, что он малость не в себе. Ведь когда человек принимает буддийский обет, он тем самым обязуется жениться и вырастить детишек. Однако Такахама не проявлял религиозного рвения, и никому не удалось убедить его обзавестись семьей. Более того, соседи ни разу не слышали, чтобы Такахама завел любовную интрижку или что-то в этом роде. Пятьдесят с лишним лет он жил в полном одиночестве.
Как-то летом старик почувствовал себя плохо и понял, что недолго ему осталось. Он тотчас послал за овдовевшей невесткой и ее единственным сыном двадцати лет, к которым питал нежную привязанность. Родственники немедленно приехали и сделали все возможное, чтобы скрасить старику последние дни.
Погода стояла знойная, и однажды после обеда, когда вдова и ее сын сидели у постели Такахамы, тот задремал. В сей же миг в комнату влетела большая белая бабочка и села на подушку умирающего. Племянник смахнул бабочку веером, но та снова вернулась на подушку, и так повторилось несколько раз. Тогда молодой человек погнал ее в сад и дальше, к открытой калитке, за которой начиналось кладбище при буддийском храме. Уже оказавшись среди могил, бабочка никак не хотела улетать, все порхала вокруг юноши и вела себя так странно, что он с опаской задумался, а бабочка ли это в самом деле или ма [злой дух].
Он снова взмахнул веером и последовал за бабочкой между погребальных памятников. Возле одного из камней она замедлила полет – и вдруг исчезла. Молодой человек огляделся, но бабочка словно растворилась в воздухе. Тогда он взглянул на камень – на нем были выбиты женское имя Акико, незнакомая фамилия и надпись о том, что барышня умерла в возрасте восемнадцати лет. Камень казался очень старым – его поставили не меньше полувека назад, судя по тому, что он уже оброс мхом. Но за могилой кто-то заботливо ухаживал: здесь были свежие цветы и вода.
Когда молодой человек вернулся в дом, мать с прискорбием сообщила ему, что дядя умер – тихо и безболезненно, во сне. На лице старика застыла безмятежная улыбка. Юноша тотчас рассказал матери обо всем, что видел на кладбище.
– Ах! – воскликнула она. – Значит, это была Акико!..
– Кто такая Акико, матушка?
Вдова вздохнула:
– В молодости твой дядя обручился с прелестной девушкой по имени Акико, дочерью соседа. Всего за несколько дней до свадьбы она умерла от чахотки, и нареченный жених места себе не находил от горя. На похоронах Акико он дал обет никогда не жениться и построил дом рядом с кладбищем, чтобы всегда оставаться подле ее могилы. Это было больше пятидесяти лет назад. И все пятьдесят с лишним лет, каждый день, зимой и летом, твой дядя приходил к ее погребальному камню, молился, ухаживал за могилой и оставлял поминальные дары. Но он ни разу никому о том не рассказывал и не любил, когда с ним заговаривали об Акико… Так, стало быть, Акико все же вернулась к нему… Белая бабочка – это ведь была её душа…
***
Осталось еще упомянуть о старинном японском танце под названием котё-мати – «танец бабочки». Он исполнялся в императорском дворце артистами в соответствующих костюмах (не знаю, поддерживается ли эта традиция в нынешние времена). Говорят, научиться ему не так-то просто. Для надлежащего исполнения требуются шесть участников, и двигаться им надлежит слаженно, создавая строгий рисунок танца, – каждый шаг, каждая поза, каждый жест должны в точности соответствовать издревле установленным правилам. Выполняя заданные движения, танцоры медленно кружатся, огибая друг друга, под звуки малых и больших барабанов, свирелей и панфлейт [флейта Пана — духовой инструмент, состоящий из нескольких трубок различной длины], кои никогда не доводилось видеть Пану.
Лафкадио Хирн, кн. «Призраки и чудеса в старинных японских сказаниях» (loveread.ec)