Кинолента «Союз спасения» рассказывает о событиях 1825 года, когда на Сенатскую площадь вышли декабристы с солдатами, которые так и не приняли восхождения на престол нового царя Николая. Это довольно звездный фильм по своему составу. Среди актеров — Максим Матвеев, который сыграл князя Сергея Трубецкого. Его герой один из самых противоречивых. Будучи в составе декабристов, в решающий момент он скрывается за дверями своего дома, когда на площади началась стрельба.
— Максим, готовы делиться впечатлениями?
— Нет, фильм целиком я не видел. Это моя особенность — я никогда не смотрю фильм на премьере, мне сложно расслабиться и получить какие-то ощущения, потому что я думаю обо всем, кроме фильма, — о зрителях, сидящих в зале, о своих родных, которые пришли, все ли у них хорошо. Я только сижу и нервничаю. Я всегда прихожу, когда спадет нерв от премьеры, и спокойно смотрю.
— Тогда вернемся в начало. Вас пригласили играть в исторический фильм. Как удалось понять, что это фильм, в котором стоит работать?
— Я знал, от кого исходит предложение — а эти люди обычно копают глубоко и внутрь. Но если говорить обо мне лично, то я скорее был скорее озадачен, нежели вдохновлен. Роль, предполагающая ношение мундира, особенно в череде моих ролей, у меня лично не вызывает интереса. Мундир — обезличивающая штука. Актерски с ним невероятно сложно работать! Я люблю характерность. А что с мундиром? «Пришитая» левая рука, потому что там сабля, и офицерская стать — и все на этом. У меня есть череда подобных ролей, я сделал для себя какие-то выводы. Поэтому я шел на пробы немного озадаченным, думая, что если браться за эту историю, то надо замотивировать себя какими-то другими составляющими роли — человеческими, характерными. И Андрей Кравчук (режиссер) начал читать лекцию — он изрыл все факты, начал рассказывать о человеческих качествах моего будущего персонажа. Там было что-то такое, что меня тронуло, и о чем я хотел бы рассказать зрителям.
— И о чем рассказали?
— Мне нравится неоднозначность! Хотелось сбить стереотипы с него как с персонажа и с себя как с актера. Сергей Трубецкой до поры до времени — темная лошадка. Он совершил поступок, который трактовался многими людьми как: «сбежал с восстания», «предатель». Если почитать его мемуары, то можно понять, что потом, после этих событий, он жил в каком-то сомнении, позоре непонятном, это было для него болезненно. Он жил в каком-то эмоциональном аду.
Для меня Сергей Трубецкой — мягкий, он любил свою семью, он любил свою собаку. Он не был человеком жестких нравов и принципов. Он взял на себя эту обязанность быть диктатором, потому что она ему по статусу, он — князь. Трубецкой посчитал возможным ситуацию вывести в мирное русло. Он был уверен, что Сенатскую площадь, наполненную солдатами, можно использовать как площадку для разговора. У него в голове не укладывалось, что все может разрешиться кровавым образом. Трубецкой — миролюбивый парень. Например, тот же Пестель — более радикален, более жесток, он фанатик! Когда начало происходить страшное на площади, когда начали страдать люди непричастные, когда в солдат начали стрелять из пушек, Трубецкой не выдержал, он сбежал. Когда он пришел домой, закрыл дверь и плашмя упал на прекрасный кафель лицом вниз!
— Чем такой мягкий человек близок лично вам?
— Любую ситуацию можно решить диалогом, дипломатично, когда обе стороны будут довольны итогом. Вот эта позиция мне очень близка, я уверен в этом постулате, я пацифист. Моя профессия подразумевает изучение психологии, технологию развития эмоций. Конфликт не может быть создан одной стороной, в нем всегда виноваты две стороны. Эмоция, направленная на человека, в ответ родит только такую же эмоцию.
— Ваша супруга Елизавета Боярская — смогла бы стать женой декабриста и пойти на край света?
— Какие у вас вопросы-то! Интересные, заставляют задуматься. Я вот как раз недавно размышлял — почему этих женщин выделяют как отдельное яркое историческое явление: «Вот женщины! Вот тогда была любовь!» На самом деле то, что они сделали, — сделает любая женщина, которая любит своего мужчину. И Лиза — я в ней уверен. Я не отвечаю сейчас за нее. Романтизация образа жен декабристов ставит их на пьедестал и отделяет от зрителя. Ставит их в статус: «Вот они могли-то. А мы, сидящие здесь, наверное, так и не сможем». Да сможем! То, что люди делали 100, 200 лет назад, в другие эпохи, не свойственно людям только того времени. Это свойственно людям в любом времени без мундира, коней, карет.
Наталья Сидоровская
Metro
