В 1965 г. журналист Азад Шарифов в числе группы из 26 советских журналистов полетел в США, где с удивлением узнал, что американцы не читают знаменитого писателя-фантаста Азимова, расизм в Америке никуда не делся даже в ХХ веке, и американцы в шоке, что США теперь вынуждены догонять СССР.
В США Азад Шарифов посетил несколько американских городов, проведя в этой стране три недели, по его словам, «слишком маленький срок, чтобы понять эту огромную, противоречивую страну, тем более, если едешь не затем, чтобы почтительно выворачивать шею у стен небоскребов или замирать перед блестящими витринами автомобильных магазинов…» Намного позднее Шарифов опубликовал свои впечатления о той давней американской поездке в книге «Чайки над Босфором» (1991).
«Мы просто хотели понять страну, где созданы чудеса технической мысли и чьи парни, не переставая жевать резинку, расстреливают из автоматов вьетнамских детей, женщин и стариков. Мы хотели понять страну, давшую человечеству Марка Твена, Хемингуэя, Драйзера, Чарли Чаплина. Мы хотели увидеть и услышать Америку, представитель которой спокойно, одним движением руки послал огненный смерч на Хиросиму (американцы сбросили атомную бомбу на мирных жителей японского города в августе 1945. – Прим. ред.). Мы пересекали океан с надеждой понять, как живет и о чем думает простой американский народ…» — писал Шарифов.
Тайны американской журналистики
В Нью-Йорке советских журналистов, что вполне понятно, интересовала постановка обучения журналистскому делу в США и работа американской печати. Как пишет Шарифов, делегацию пригласили в школу журналистики Колумбийского университета: «Мы обрадовались, надеясь на встречу со студентами. Но опять всё было не так. В пустом зале нас ожидал декан школы господин Мурент. Он был весьма любезен и почти час подробно рассказывал о школе, о системе подготовки. Это школа считается одним из лучших в США учебных заведений, готовящих кадры журналистов. Обучение студента в год здесь стоит 1800 долларов. Господин Мурент с гордостью сказал, что из 400 американских корреспондентов, работающих за рубежом, свыше 100 являются выпускниками этой школы. В программе обучения есть и такие курсы — «Как понимать людей», «Как обходиться с ними», есть даже курс «По связи с массами». Практику студенты проходят с 1 курса. Чтобы как-то сгладить впечатление, произведенное высокой платой за обучение, декан с гордостью рассказал, что в школе учится одна девушка, за которую платят филантропы из семьи Рокфеллеров».
Шарифов также отмечает, что программа пребывания в США у советских гостей была довольно насыщенной. «Нужно сказать, что программа нашего пребывания в США была предельно плотной. Порой просто не успевали вовремя с одной встречи на другую. А когда опаздывали, то наши гиды, особенно мистер Нэд, нервничали. Вообще, это был очень интересный парень. Никто из нас не помнит случая, чтобы Нэд конкретно ответил хотя бы на один вопрос, каждый раз предпочитая отделываться фразой: «Может быть, да, а может, нет». Вот мы и сочинили про него песенку: «Как же быть насчет обеда? — мы спросили дядю Нэда. «Может «да», а может «нет», — отвечает мистер Нэд», — пишет Шарифов.
По рассказам журналиста, члены делегации уже на второй день научились различать интересные и неинтересные встречи, и если желания идти всей группой не было, то мобилизовывали двух-трех добровольцев, а сами отправлялись в свободный вояж по городу.
После Колумбийского университета часть группы поехала в редакцию журнала «Лайф» («Life»). «Сопровождать нас по редакции взялся толстенький дяденька лет 50—52, который представился нам как бывший минский мещанин по имени… Вовочка. Ну, Вовочка, так Вовочка. Вначале он, правда, плохо говорил по-русски, а потом, видимо, забыл инструкцию и болтал с нами вовсю. Вовочка проработал здесь всю жизнь и знал в редакции всех и все. Правда, кем он работает, нам так и не удалось выяснить. Это осталось редакционной «тайной», — рассказывал Шарифов.
О самом журнале Шарифов писал следующее: «Как известно, «Лайф» — крупнейший иллюстрированный журнал с миллионным тиражом в США, который в погоне за прибылью не брезгует ничем. Редакция прекрасно оборудована, имеет большой штат, богатую библиотеку и фототеку. Добрая сотня фотокорреспондентов этого журнала постоянно рыщет по всему свету в поисках сенсаций. «Сказки мы даем редко», — сказал нам Вовочка. Сначала мы не поняли, что он имеет в виду под «сказкой». Выяснилось, что «сказкой» он называет любой текст. Американцы — деловой народ. Они не успевают читать сказки. Им подавай большое цветное фото и маленькую сказку», — иронизирует Шарифов.
Заварушки Нью-Орлеана, расизм и джаз
Помимо Нью-Йорка и Вашингтона, Шарифов побывал и на юге — в столице штата Луизиана, в городе Нью-Орлеане. Их группа была первой из СССР, которой удалось прорваться в южные штаты Америки. Первое впечатление от города было слегка ошеломляющим, рассказывал Шарифов: «Нью-Орлеан встречает нас теплой погодой и маленькими заварушками. У въезда в город, на шоссе два перевернутых автомобиля, куча полицейских машин и санитарных карет. Тут же рядом неубранные трупы. Очередная катастрофа. Подъехав к гостинице, застали другую толпу, которую разгоняют полицейские, — одних людей вносят на носилках в санитарную машину, других вталкивают в полицейскую. Поневоле переглядываемся. Ничего не скажешь, веселый город!»
На следующее утро журналистов, переночевавших в гостинице, усадили в автобус. Шофер, он же гид, приняв их за французов, расхваливал прелести дороги, которая носила имя генерала де Голля. «Есть здесь и аллеи Елисейских полей, и вообще так много французских имен, что нам иногда казалось, будто мы находимся во Франции», — пишет Шарифов. Когда автобус ехал по центру города, журналист отмечал тянущиеся справа французские кварталы, слева — испанские. Ведь сначала Нью-Орлеан был испанским городом, затем его завоевали французы. Шарифов вспоминал, что почти на каждой улице, помимо указателей с современным названием, висели еще таблички, на которых по-испански было написано название этой улицы во время испанского владычества.
«В самом центре города разрушенные и обугленные развалины негритянской церкви. Когда мы спросили об этом гида, он стал уверять нас, что церковь сгорела в результате удара молнии. Странно, рядом, к ней впритык «огонь» почему-то не тронул деревянные дома. Объяснение получилось до смешного неуклюжим. Видимо, понял это и сам водитель. Чтобы прервать неприятный разговор, он на полную мощность включил радио», — подмечает Шарифов американские реалии 1965 года.
Из истории американской культуры журналисты знали, что Нью-Орлеан является родиной джаза. Вскоре им предстояло убедиться в этом самим. Шарифов вспоминал: «Как-то вечером мы попали на концерт знаменитого негритянского джаза — «Прекрасная Мери». Предполагалось, что концерт состоится в каком-нибудь зале или кинотеатре. Вместо этого нас завели в какую-то подворотню, а оттуда в большую комнату с облезлыми обоями. Никакой эстрады не было. Небольшой оркестр, который состоял из пожилых негров, сидел на табуретках. Костюм музыкантов был очень далек от элегантности концертных фраков. Исключительно белые зрители сидели на простых скамейках. Я обратил внимание на солидную пару в первом ряду — пожилую леди в дорогом манто и американца с крупными перстнями на пальцах. Они с удовольствием слушали музыку, иногда подпевали или хлопали в такт. Чувствовалось, что здесь они не впервые. Да и другие зрители восторженно приветствовали каждую песенку, заказывали свои любимые. Оркестр был действительно талантливым. Музыканты играли без нот, и мы вскоре убедились, что перед нами прекрасные исполнители-импровизаторы. Каждый из них был солистом-виртуозом. Удивительной была и сама обстановка. Вновь входившие зрители запросто подходили к музыкантам, хлопали их по плечу, расспрашивали о делах, а потом садились прямо на пол. Это был вечер чудесных негритянских блюзов, танцев и песен».
От расизма даже во второй половине 20 века в «демократическом» государстве США не избавились, и Шарифов описал в своей книге некоторые недавние случаи — все из которых закончились трагически.
Неизвестный Айзек Азимов
Во время пребывания в США Шарифов не скрывал желания встретиться с известным американским писателем-фантастом Айзеком Азимовым, произведения которого были популярны во всем СССР («Я, робот», «Основание», «Двухсотлетний человек», «Сами боги», «Детектив Элайдж Бейли и робот Дэниел Оливо», «Галактическая империя», «Конец вечности»). «…с первого дня приезда в Нью-Йорк я стал просить наших американских друзей организовать встречу с писателем. Но все, с кем бы мы ни говорили, не слыхали об Айзеке Азимове. Много надежд я возлагал на журналистов «Лайфа». Представьте мое изумление, когда даже такой всезнайка, как Вовочка, о нем, оказывается, не слыхал. Напрасно я перечислял ему названия повестей и рассказов Азимова», — вспоминал журналист.
Попытки найти Азимова напомнили Шарифову разговор со студентами литературного(!) факультета Кембриджского университета в 1962 году, когда молодые американцы тоже не знали, есть ли английский писатель по имени Джеймс Олдридж, а если и есть, то в каком веке он жил?! (Признание Джеймсу Олдриджу (годы жизни: 1918-2015) принесли такие произведения, как: «Дело чести» — об английском пилоте во время вторжения гитлеровцев в Грецию, «Морской орёл» — об австралийских пилотах на Крите в 1941 году, «Дипломат» — об иранской революции 1945 года, «Охотник» — о жизни охотников на берегах Онтарио, «Каир. Биография города», «Последний дюйм» — драматическая повесть о съемках акул, множество других.)
«Что касается Айзека Азимова, то буквально в день отлета в Европу, совершенно случайно, в книжном магазине мне сказали, что он живет в городе Бостоне и преподает там в университете. Так и не состоялось интервью с одним из самых популярных в нашей стране писателем-фантастом», — резюмировал Шарифов.
Утомляющий Бродвей и небоскрёб самоубийц
в программу посещения города Нью-Йорка входило и знакомство с местными достопримечательностями. Например, с Бродвеем, куда вечером группа гостей из СССР и отправилась. «Есть там угол, откуда начинается «Великий Белый путь». Со всех сторон нас обтекали яркие потоки слепящего света. Бродвей, даже тем, кто не бывал в Америке, известен как царство реклам. Она здесь движется, струится, кружится, вспыхивает, подмигивает, танцует, даже пускает дым кольцами и только не вопит человеческим голосом. По-моему, рекламы Бродвея скорее рассчитаны на физиологическое воздействие, тут не до воспитания вкусов. Все равно, изображен ли автомобиль, девица, рекламирующая новейший купальный костюм, или чашка кофе, задача одна — вызвать у зрителей слюнотечение. Толпа здесь ко всему привычна, ее ничем не удивишь», — подмечал Шарифов.
Пару строк советский журналист посвящает и особому типа городского оркестра: «Днем я часто видел на улицах города оркестр девушек в военизированной форме «Армии спасения», играющий веселый марш. Перед ними огромный медный чан для пожертвований. Чан такой большой, что в него легко мог поместиться весь оркестр. Несколько человек стоят, слушают с улыбкой музыку. Но вот появляется проповедник, тоже в военной форме, едва он успевает сказать: «Братья и сестры, во имя Христа…» — и прохожих словно ветром сдувает».
По Бродвею долго гулять трудно, заключает Шарифов: «Эта красивая, нарядная, во все цвета расцвеченная улица оглушает и ослепляет. Бывают минуты, когда удивительно тянет свернуть куда-нибудь за угол и очутиться на другой, обсаженной тенистыми деревьями улице, по которой медленно бредут влюбленные, услышать детские голоса».
Делегация также как-то раз решила посмотреть самое высокое 102-этажное здание в Нью-Йорке на тот момент — «Эмпайр Стейт Билдинг», которое возвышалось над городом на 448 метров. Слово Шарифову: «Скоростные лифты доставили нас на самую верхотуру, откуда открывается замечательный вид на город. Услужливые гиды сообщили, что в год здесь бывает полтора миллиона туристов. Помимо высокого барьера, смотровую площадку окружают громадные стальные зубья». Стальная изгородь оказалась мерой предосторожности против самоубийц. «За годы существования этого «билдинга» 27 американцев, преимущественно молодые, покончили свою жизнь самоубийством, выбросившись со смотровой площадки. Но до земли долетела только одна девушка, ее называют здесь чемпионкой. Остальные разбивались на уступах. Вся прелесть «билдинга» как-то потускнела для нас, вдобавок туман с Гудзона все закрыл, и мы без сожаления спустились вниз», — рассказывал журналист.
Приезжие также решили пойти в театр, посещение которого для американца было роскошью. «Как-то вечером нам предложили пойти на спектакль музыкального театра с участием популярного в США актера Тони Стила. Несмотря на то, что наши места были на галерке, за каждый билет пришлось заплатить 8 долларов. Видимо, поэтому театр был наполовину пуст. Выступающие актеры были все молодыми, и спектакль нам понравился. После окончания мы всей группой пошли за кулисы поблагодарить артистов. Встреча состоялась прямо на сцене. Как всегда были вопросы: «А кого вы знаете из американских драматургов? Ваше отношение к авангардизму? Кто вам нравится из русских композиторов?» И так далее. Беседа перешла в спор…» — рассказывал журналист. И он быстро сошел на нет, когда одна из актрис предложила поехать к ней домой на чашку кофе. Так и сделали. «Через полчаса маленькая двухкомнатная квартирка молодой актрисы превратилась в международный клуб; в одном углу спорили, в другом рассказывали анекдоты, в третьем пели песни, танцевали и так до самого утра», — вспоминает Шарифов.
В выходной день советских журналистов пригласили посетить музей «Метрополитен». Журналист поделился, что его удивило больше всего: «Здесь собрана богатейшая коллекция уникальных картин, статуй и других художественных произведений. Поразило нас другое: рядом с бессмертными творениями Родена, Гойи и Ван Гога экспонируется абстракционистская работа современных американских художников, возле которых спорят, охают и ахают потрясенные почитатели…»
Как СССР шокировал и покорил американцев
Одним из пунктов программы пребывания журналистов в США было недельное проживание в американской семье. Советским людям было интересно посмотреть на американцев не через туристский проспект, а как бы изнутри. «И вот, в один прекрасный день мы вместе с четырьмя гидами набиваемся в автобус и направляемся из Нью-Йорка в штат Нью-Джерси, в городах которого нам предстоит жить. В автобусе каждому из нас прикрепляют бирку, на моей было написано: «Хэлло! Я Азад Шарифов, ищу мистера Кэхо!» Кэхо — это фамилия хозяина, у которого мне предстоит жить», — вспоминал Шарифов.
Примерно через полтора часа они въехали в город Колдвелл. На центральной площади их ожидала группа мужчин и женщин. На их пальто висели такие же бирки: «Хэлло! Я мистер Смит, ищу мистера Сашу!» Шарифов вместе с редактором орловской молодежной газеты Геной Харитоновым искали мистера или миссис Кэхо. Но таких на площади не оказалось. Тем временем все остальные один за другим разъехались. Площадь опустела, любопытные тоже разошлись.
«Мы с Геной остались одни. С противоположного угла на нас озабоченно глядел полицейский. Видимо, его, как и нас, беспокоил вопрос — что делать?
— Азад, а может, наши американские мама и папа отказались от нас? — пошутил Гена, аккуратно снимая бирку с пальто.
— Нет, так быстро не бывает, — отвечаю ему. — Давай лучше узнаем, где здесь ближайший детдом или интернат».
Вдруг на площадь, нарушая все правила уличного движения, выскочила маленькая красная автомашина и, взвизгнув тормозами, остановилась около Шарифова и Харитонова. Полицейский так и замер со свистком во рту. «Из машины выскочила опрятно одетая женщина в очках и, глядя на нас, стала рыться в своей сумочке. Полезли в карманы и мы. В один миг все трое повесили бирки на грудь. Мы с облегченным вздохом прочитали: «Хэлло! Я миссис Кэхо. Мои гости — мистер Азад и мистер Гена». «Она!» — воскликнул Гена и первым принял на свою грудь американскую маму. Полицейский убрал свисток и, радостно улыбаясь, стал удаляться. Между тем миссис Кэхо живо затараторила по-английски, из чего я уразумел только «экскьюз ми» («извините меня»). Помня, что нам обещали, что мы будем жить в семьях, где владеют русским языком или серьезно изучают его, Гена обратился к ней со словами приветствия на русском языке. Миссис Джейн с растерянным лицом выслушала его, затем обратилась ко мне, видимо, приняв меня за специалиста по английскому языку, и сказала, что, к сожалению, она не знает русского языка.
— А мистер Эдвард? — с надеждой спросил я.
Миссис Джейн задумалась и ответила:
— По-моему, он что-то знает… Но мне сказали, что вы оба прекрасно знаете английский…
Наступило молчание. Мы вновь сели на чемоданы. Встревоженный полицейский вернулся на свое место и стал поближе к телефону.
— Нам тоже сказали, что вы… — Гена запнулся, подыскивая слова повежливее, — серьезно изучаете русский.
— Да, да. Я давно об этом серьезно думаю. Но не будем унывать. У меня есть чудесные словари и разговорники. Кроме того, каждый вечер будем приглашать русских. Поехали, мальчики, домой.
Затолкав чемоданы в багажник, который оказался спереди, мы с трудом влезли в маленькую машину. Когда проезжали мимо полицейского, мне показалось, что у него сегодня день рождения: такое радостное у него было лицо. Еще бы, конфликт улажен.
По дороге домой мы мило «болтали» с хозяйкой; она свое, мы свое и иногда понимали друг друга. Но для этого надо было отчаянно жестикулировать руками и ногами. Когда очередь доходила до миссис Джейн, я заранее открывал дверцу машины, чтобы успеть выскочить. Но, к чести нашей хозяйки, она великолепно водила машину», — вспоминал Шарифов.
Вскоре они приехали к одноэтажному, опрятному дому, где журналистам отвели по отдельной комнате. Хозяйка показала журналистам свой дом, потом они начали устраиваться на новом месте. Как рассказывал Шарифов, она часто забегала и рассказывала что-то очень веселое о своем муже.
«Было уже темно, когда приехал мистер Эдвард Кэхо. Войдя в комнату, он бодро сказал:
— Доброе утро…
Мы с Геной переглянулись и тоже ответили:
— Гуд монинг.
Наступила пауза. Все выразительно глядели в окна, за которыми стояла ночь. Затем все четверо расхохотались. Мистер Эдвард ушел в свою комнату и через минуту приволок целую кучу всяких словарей, разговорников и справочников. Внесла свой вклад и миссис Джейн, которая сбегала к соседу, бывшему морскому офицеру, и принесла русско-английский словарь времен Первой Мировой войны. Но он нам не понадобился, потому что ни тоннаж американского флота, ни калибр их орудий нас не интересовал, а дальность действий подводных лодок тех лет давно устарела», — вспоминал Шарифов.
За ужином установились отношения дружбы и взаимной симпатии. Их не омрачили споры, которые велись из-за совершенно разных подходов ко многим общественным вопросам. Шарифов отмечал, что хозяева были приветливы и гостеприимны. Так началась недельная жизнь в американской семье. Шарифова потом спрашивали, сложно ли было общаться, он честно отвечал, что нет. Все отлично понимали друг друга с полуслова. Вторую половину слова дополняли жестами… «Я не помню дня за всю неделю, чтобы мы легли спать хотя бы в 12 часов ночи. Как правило, наши разговоры кончались в три-четыре утра. Мы вели беседы на самые различные темы. А на второй день я даже умудрился рассказать анекдоты. Не верите? Спросите мистера Кэхо. Особенно ему понравился один анекдот, который назавтра он рассказал в своей лаборатории и, по его словам, сорвал утреннюю работу. Наш хозяин, мистер Эдвард Кэхо, по специальности инженер. Лет десять назад вместе с другим инженером он создал небольшую экспериментальную лабораторию по изобретению оборудования для опреснения морской воды. У них двое взрослых детей, которые уже сами имеют по два сына. В доме у мистера Эдварда большая библиотека, среди них мы обнаружили немало книг русских писателей — Толстого, Достоевского, Чехова», — пишет Шарифов.
Почти каждый вечер журналистов или приглашали в частную квартиру, или у четы Кэхо собиралось много гостей. Некоторые приходили со своими знакомыми. Были и такие, которые приходили просто «посмотреть на русских парней». Бывало и так, часов в 11 только проводили одних людей, минут через 15 другая компания собирается. И вновь начинались беседы и споры о Вьетнаме, Германии, Доминиканской республике, положении негров, а иногда и: «А сколько у вас стоит то-то или это?»
Шарифов вспоминал, что американцев очень сильно поражала система советского здравоохранения, образования. Вообще, как рассказывал журналист, «осведомленность» американцев о советской жизни порой ставила в тупик. «Некоторые вопросы иногда казались просто нелепыми или провокационными; на самом же деле спрашивали искренне. Как-то один американец, назовем его условно мистер Смит, откровенно признался мне:
— Мы привыкли считать, что США самая богатая, самая могущественная и технически недосягаемая страна. Ни о каком соревновании по каким-либо проблемам с никакой другой страной мы даже не мыслили. Мы привыкли рассматривать мир, только оглядываясь назад. Слова «догнать» не было нашем лексиконе. И вот мы впервые произнесли его. Словно гром в ясном небе — в космос запущен первый советский спутник», — рассказывал Шарифов.
Журналист отмечал, что в советской печати много писали о том громадном впечатлении, которое произвел в Америке первый советский искусственный спутник, но до поездки в США он не подозревал, насколько глубокой, внушительной была эта реакция. «Для многих американцев это казалось просто невероятным. Как это так: «страна неграмотных мужиков, громадных самоваров и свирепых медведей» могла запустить такой спутник, по сравнению с которым американский «сателлит» выглядит елочной игрушкой. Это заставило многих американцев всерьез призадуматься. Так началась великая переоценка ценностей. А потом вдруг выяснилось, что в Советском Союзе выпускают инженеров почти в три раза больше, чем в США. Вслед за этим по городам Соединенных Штатов прошли с невиданным успехом гастроли балета Большого театра, в крупнейших концертных залах Америки зазвенели нежные голоса «Березки», начались триумфальные гастроли ансамбля Моисеева. Америка была покорена советскими музыкантами Ойстрахом, Обориным, Рихтером, Нейгаузом и Мержановым», — пишет Шарифов.
P.S. Азад Шарифов (1930-2009) за свою карьеру успел поработать в Москве в ЦК ВЛКСМ в секторе печати, затем заместителем главного редактора журнала «Вокруг света». Был корреспондентом газеты «Известия» по Турции, Ирану и Афганистану. В 1969 году А.Шарифов стал заведующим отделом культуры ЦК КП Азербайджана.
Источник: azerhistory.com