Леонид Генрихович Зорин (Зальцман, 1924-2020) был писателем, драматургом, сценаристом, трехкратным лауреатом литературной награды – премии «Большая книга». По пьесам Зорина было поставлено множество спектаклей и фильмов, в том числе популярнейшие «Человек ниоткуда», «Варшавская мелодия», «Царская охота» и «Покровские ворота».
Стихи в 9 лет и встреча с Горьким
Зорин родился в Баку, где в девять с половиной лет опубликовал первую книгу стихов, которая получила благосклонную оценку знаменитого писателя Максима Горького. «Года в четыре, еще не умея писать, я продиктовал свое стихотворение папе. Когда я уже овладел грамотой, отец приносил мне бумагу, и я ее исписывал стихотворными строчками. Мой бедный папа не успевал своим каллиграфическим почерком переписывать мои каракули набело. К восьми годам я был поэтом со стажем. А в девять в типографии вышла первая моя книга», — вспоминал Леонид Зорин позднее. Эту книгу – «Стихи» (Баку, 1934) – показали Горькому, и легендарный писатель так был впечатлён, что о своей встрече с вундеркиндом написал очерк, который 8 августа 1934 года был напечатан одновременно и в «Правде», и в «Известиях».
«Я сразу стал бакинской знаменитостью – и школьной, конечно, тоже. До седьмого класса я учился в семилетке №16 на улице Льва Толстого, а потом перешел в школу №1 на Ворошилова. Честно говоря, школу я не очень любил. Да, у меня были друзья-одноклассники. Мне нравилась легкая школьная атмосфера – к тому же обучение было совместное, мальчики и девочки в одном классе. Но многие предметы абсолютно не интересовали – например, химия, физика, математика. Приходилось ходить на уроки, делать задания, и это было мучительно, потому что я был упертым гуманитарием, любимыми предметами были литература и история. Я односторонний человек, в этом мой недостаток», — рассказывал Зорин.
Как он сам признавался, вундеркиндом он стал благодаря не урокам, а отцу. «Это он научил меня читать и писать в четыре года. Отец приносил большие тетради, которые я заполнял своей абракадаброй. Для маленького ребенка это был серьезный труд, сравнимый с тем, которым я занимаюсь сегодня, когда сажусь за стол и пишу по несколько часов каждый день. Отец был экономистом и, как человек способный, достиг высот в своей профессии. Однако он ненавидел ее, потому что тоже был прирожденным гуманитарием. Единственной его ежедневной радостью были беседы со мной. Мы разговаривали обо всем – о литературе, о жизни», — вспоминал Зорин.
В том же 1934 г. книжка стихов молодого автора привлекла внимание, поэтому Зорина и его маму из Баку отправили в Москву на встречу с Максимом Горьким, который предложил Зориным переехать в столицу. «Самед Вургун, который опекал меня буквально по-отечески, сказал однажды то же самое, когда мы сидели в его кабинете руководителя Союза писателей Азербайджанской ССР: «Леня, уезжай в Москву. Представь, если бы я жил в Евлахе, разве не переехал бы я в Баку?» Самеду было 29 лет, а мне чуть больше девяти, но я чувствовал, как он выделялся из своего окружения масштабом: он был настоящей личностью, и это ощущалось с первого взгляда», — рассказывал Зорин. Тогда с переездом в столицу ничего не вышло.
«Веселый город с терпким обаянием»
О своем детстве в Баку Зорин рассказывал: «Я жил на Бондарной улице, дом 31. Потом ее переименовали в улицу Димитрова и почему-то поменяли нумерацию: дом стал №23. Наш двор был большим, горластым, с длинными галереями, где, как в лохани, полоскалась общая громкая жизнь. Я был «мальчиком со второго этажа» – это обеспечивало некоторую шумоизоляцию. К тому же квартира у нас была отдельная, и жили мы без дедушек и бабушек, что, конечно, делало нашу семью нетипичной.
Я помню свои ощущения, когда видел трехэтажные дома: они казались огромными, хотя я и был «мальчиком со второго этажа». Днем наша Бондарная улица была оккупирована табуретками. На них сидели статные старики в белых рубашках, вели длинные разговоры и играли в нарды. Вечером табуретки убирали, неспешные разговоры переносились под крышу, где уже пеклись в тандыре чуреки и лаваш, заполняя своим ароматом Бондарную и ее окрестности. Утром запахи горячего хлеба разгонял соленый ветер норд. Он носил по морю кобенящиеся комки пены, с размаху бил в дебаркадеры мазутной волной, которая источала другой бакинский аромат – нефти. И почему-то в сочетании с йодом и солью этот запах был на удивление приятным».
Зорин помнил и то, как он с друзьями ходил в городские купальни – они располагались в самом конце бульвара, в том месте, где Коммунистическая улица поворачивала вверх. Здесь почти не было мазута, на пляже лежал дощатый помост. «За хозяйством присматривал толстый, могучий, гигантских размеров грек – вечно босой, в тельняшке. У него мы оставляли одежду, когда купались, — вспоминал Зорин. — Баку моего детства был веселым городом с терпким, сильным, затягивающим обаянием. Оно складывалось из вкусных запахов, из музыки улиц, из певучести языка: ведь бакинцы говорят с особой приподнятой интонацией. Она сохраняется только в родном городе, стоит им уехать из Баку – и певучесть пропадает. Но главную прелесть городу придавала его интернациональность».
До 17 лет Зорин входил в состав юношеской футбольной команды «Нефтчи», и тренировки были основным времяпрепровождением. О своем тренере Зорин писал в ностальгической повести «Прощание с югом»: «Это был поразительный матерщинник, причем он использовал обсценную лексику с такой изобретательностью и яркостью, плел из нее такие кружева, что по-своему это было даже красиво. Так вот, наша футбольная команда состояла из представителей девяти национальностей. Это было ощущение настоящего братства, причем не только на играх и тренировках».
«Моего бакинского дома уже нет»
Живя в Баку, Зорин тянулся в Москву, мечтал о ней. Но переезд все откладывался: «Меня тревожили гудки паровозов, прилетавшие с вокзала в наши окна. И все равно уехать из Баку оказалось слишком большим испытанием. Уж очень вкусным был этот город». И, тем не менее, Леонид Зорин переехал в Москву, когда ему исполнилось 24 года. Это было тяжелое послевоенное время: победив мощного врага, страна восстанавливала разрушенную экономику, промышленность, сельское хозяйство, отстраивала целые города, фабрики-заводы, жильё. Зорин с женой и сыном жил в коммуналке, умудрился заболеть чахоткой. «Зато так закалялся характер, очень важный в моей работе. Я считаю, что целеустремленность и уверенность нужны для творчества не меньше, чем дарование. Я видел очень много чрезвычайно способных, но бесхарактерных людей, чьи литературные судьбы не состоялись, — рассказывал Зорин. — Однажды отец написал мне: «Я обездолен». Конечно, мы виделись в Москве. Как-то раз я проводил отца на вокзал, а через три месяца получил сообщение, что он умер. Оказалось, тогда я видел его в последний раз. Ему было всего 60 лет – еще жить и жить».
Сам Зорин вернулся в Баку только в 1978 году: привез сына посмотреть город своего детства. Отец с сыном провели в Баку всего три дня, и для Зорина это было полное погружение в прошлое: город почти не изменился за 30 лет его отсутствия, по его собственным словам. «С тех пор я в Баку не приезжал, о чем очень жалею. У меня всегда было много работы, и сначала я не мог вырваться. А потом подумал: пусть мой город останется в памяти таким, каким он был в мою юность и молодость. Впрочем, был еще один раз. Довольно странный. Театр Вахтангова отправлялся на гастроли с «Варшавской мелодией» во Францию и Швейцарию. Я должен был отправиться с ними. Близилось время отъезда, и тут мне стало не по себе, я все думал: «Кто его знает, как всё сложится». Напряжение росло. Я почувствовал, что мне просто необходимо побывать на могиле отца. В таком тревожном порыве я на день прилетел в Баку. Вместе со старым товарищем по футбольной команде мы побывали на кладбище, и когда уже направлялись к выходу, я увидел одну знакомую – нас многое связывало в молодости. Нам обоим хотелось встретиться и обо всем поговорить, но я должен был улетать. Вот такая романтическая встреча», — вспоминал писатель.
«Моего бакинского дома уже нет, как нет и моего квартала, и почти всей Бондарной. От бесконечно длинной улицы с ее гомоном, шумом, криками, галереями, музыкой, коммунальным ульем осталась одна консерватория – дом №83. В 2015 году в Баку побывала моя племянница и не нашла ничего, что было связано с нашей семьей. Зато одна финская журналистка, милая женщина, сфотографировала мой дом незадолго до сноса и прислала снимок мне в подарок», — рассказывал Леонид Зорин.
Е. Аверина, azerhistory.com